ГлавнаяСофья МотовиловаВиктор КондыревБлагодарностиКонтакты
`


Биография
Адреса
Хроника жизни
Семья
Произведения
Библиография
1941—1945
Бабий Яр
«Турист
с тросточкой»
Дом Турбиных
Письма
Документы
Фотографии
Рисунки
Экранизации
Инсценировки
Аудио
Воспоминания
Круг друзей ВПН:
именной указатель
Похороны ВПН
Могила ВПН
Могилы близких
Память
Стихи о ВПН
Статьи о ВПН
Фильмы о ВПН
ВПН в изобр.
искусстве
ВПН с улыбкой
Баннеры

Воспоминания о Викторе Платоновиче Некрасове

Лев Копелев

Копелев (Копелевич) Лев Зиновьевич (Залманович) (9 апреля 1912, Киев — 18 июня 1997, Кёльн) — критик, литературовед (германист), диссидент и правозащитник.

Жена — писательница Раиса Орлова.

В 1933 году поступил в Харьковский университет, а в 1935-м перевёлся в Московский институт иностранных языков (факультет немецкого языка).

В 1941 году записался добровольцем в Красную армию. Благодаря своему знанию немецкого языка служил пропагандистом и переводчиком.

Когда в 1945 году Советская армия вошла в Восточную Пруссию, Копелев был арестован за резко критические отзывы о насилии над германским гражданским населением. Приговорён к десяти годам заключения за пропаганду «буржуазного гуманизма» и за «сочувствие к противнику». В «шарашке» Марфино встретился с Александром Солженицыным, стал прототипом Рубина в его книге «В круге первом».

Освобождён в 1954 году, реабилитирован в 1956-м.

С 1966 года активно участвовал в правозащитном движении. В 1968 году исключён из КПСС и Союза писателей, уволен с работы за подписание протестных писем против преследования диссидентов, а также за критику советского вторжения в Чехословакию. Начал распространять свои книги через самиздат. В 1977 году ему было запрещено преподавать и публиковаться.

В течение многих лет дружил с немецким писателем Генрихом Бёллем.

В 1980 году во время исследовательской поездки в Германию был лишён советского гражданства.

С 1981 года — профессор Вуппертальского университета. Позднее — почётный доктор философии Кёльнского университета.

В 1990 году гражданство СССР было восстановлено.

В Кёльне созданы фонд и музей Льва Копелева.

Первое знакомство

Статья

«Из книги друзей — Виктору Некрасову»

Около полутора лет назад группа друзей Виктора Платоновича Некрасова затеяла книгу — в честь его 75-летия (1986 г.). Сейчас, когда писателя среди нас уже нет, редакция «Время и мы» решила опубликовать некоторые тексты из этой книги, подготовленной к печати Ефимом Григорьевичем Эткиндом. Итак, «Из книги друзей — Виктору Некрасову».



Обложка альбома, сделанного Ефимом Эткиндом к 75-летию ВПН.
Фотография Виктора Кондырева

Журнал «Форум» (Мюнхен), № 15, 1986, стр. 233—237


Обложка журнала

Титульный лист

Журнал «Время и мы», № 98, 1987, стр. 212—224

(Статья в .pdf)

Стр. 220—224


Весной 1956 года редакция журнала «Иностранная литература» решила напечатать роман Ремарка «Время жить и время умирать». Публикации зарубежных авторов полагалось тогда сопровождать предисловиями или послесловиями именитых советских писателей.

Предисловие к Ремарку попросили написать Виктора Некрасова, которого еще недавно проработчики обвиняли в «ремарковщине». Он колебался: говорил, что читал только два ранних романа — «На западном фронте без перемен» и «Возвращение», готов прочесть и рукопись перевода. Но ведь Ремарк написал еще много другого...

В редакции знали, что я читал все книги Ремарка, которые в библиотеке Иностранной литературы были лишь недавно переведены из «спецхранения» на общедоступные полки. В те месяцы все шире расходились круги, вызванные докладом Хрущева «О культе личности». И, хотя я еще не был реабилитирован, меня попросили обстоятельно пересказать Виктору Платоновичу содержание нескольких романов Ремарка.

Встреча была назначена в ресторане ЦДЛ. Два дня я готовился к ней и шел, основательно робея. «В окопах Сталинграда» я прочитал в тюрьме. Перечитывал несколько раз и твердо убедился: эта книга правдивее, добрее, лучше всего, что написано о войне. И вот предстояло познакомиться с автором.

Виктор Платонович сидел за столиком с худощавым юношей и пил водку. Я почтительно представился.
— Садитесь. Этот товарищ камарадо — переводчик, командированный из ЦК. Через час нам нужно давать интервью итальянскому корреспонденту какой-то не то лево-право-коммунистической, не то лево-социалистической газеты. А пока я буду вас интервьюировать.
Едва сев, я начал боромотать, что горд и счастлив и что-то про лучшую военную книгу.
— Ладно, ладно, слыхали. А вы на фронте были? Так, так, все ясно. Тогда какого же хрена, товарищ майор, ты говоришь, что «лучшая военная книга». Ведь ты должен знать, что в ней только часть правды.
— Пусть часть, но ни слова брехни...
— Пожалуй... Но часть правды — тоже брехня. А раз ты фронтовик, то всухую разговаривать не положено. Дорогой камарадо, распорядитесь насчет пол-литра.
Мы пили за погибших товарищей, за то, чтобы, наконец, писать и говорить полную правду... Я пытался что-то рассказывать о Ремарке.
— Так, значит, эту войну он знает только по газетам, по рассказам... Скажи честно, этот роман «Жить-умирать» сравним с тем, первым, «На западном фронте», или пониже, пожиже будет? Нет, нет, разумеется, я считаю, что нужно публиковать, издавать. Он честный писатель... А как ты считаешь — великий или середняк?.. Не можешь судить? Так какой же ты к хренам собачьим критик?.. Впрочем, наверно, честный критик должен именно так признаваться. А то у нас привыкли ярлыки лепить.

Лекция-рассказ о Ремарке не получалась. К столику то и дело подходили приятели и знакомые Некрасова: одному он подносил чарку, с другим разговаривал сухо, иногда матерно. А я глядел, слушал, хмелел и очень радовался. Особенно радовался тому, что он так похож на свои книги. Я узнавал голос, который слышал, читая «В окопах» и «В родном городе». Приятен был мягкий киевский говор. И уже в первые минуты я ощутил и понял: он открыт настежь, ничего не прячет, говорит именно то, что сейчас думает, именно так, как чувствует. И когда он ругался, это было тоже естественно... всплывали словесные пласты, которые наслаивались в окопах.

Юный переводчик таращился на него влюбленно. Тоже ругнулся. Некрасов цыкнул:
— Не попугайничай. У тебя для таких выражений во рту нет места. Не будь пижоном.
Я пытался уговорить его отложить интервью.
— Разве ты не чувствуешь, что перебрал? Я меньше выпил, а у меня уже уши горячие, и в голове пульсы.
— Не робей, майор. Ты политработником был, только словами стрелял, фрицам ума вкладывал. А мы воевали и трезвыми, и пьяными одинаково. Тебе и на передовой меньше, чем нам, водки доставалось. Меня никаким спиртом не возьмешь. А сейчас я начальник. Едем без никаких.

В такси я стал трезветь от страха. Боялся, что предстоит скандал: международные осложнения, ущерб достоинству советского писателя. А у меня еще паспорт с «ограничениями», без московской прописки. Переводчик то задремывал, то просыпался очень радостный: «Едем без никаких...». Не мог же я их покинуть; не мог и не хотел. Все страхи были слабее, чем симпатия, любопытство и гордость помогаю Виктору Некрасову.
В гостинице переводчик позвонил из вестибюля: «Очень ждут, очень радуются».
Итальянец был тоже очень молодой, высокий, тонкий, большеглазый, а жена маленькая, худенькая, кудрявая, совсем девчонка. Они старались говорить по-русски учились несколько месяцев перед поездкой. Говорили беспомощно, смешно, но очень приятно. Немецкого они не знали, и я стал наскребывать английские и французские слова, по-итальянски знал только песню «Бандьера росса».
Наш переводчик весело лопотал с ними, но переводить забывал.
Виктор сразу же очень решительно сказал:
— Вы хотите интервьюировать — очень хорошо. Согласен, но только сначала спрашивать буду я. Хочу знать, с кем разговариваю. А что необходимо для хорошей беседы? Нас тут пятеро — значит, два поллитра. Объясни ему, камарадо, по-камарадски, что такое два поллитра.

И корреспондент, и жена смеялись. Пока переводчик звонил, заказывал водку, мы пытались разговаривать на этаком салатном жаргоне из разноязычных слов, междометий, литературных имен. Они восклицали: «О, Толстой! О, Достоевский! О, Тургенев! О, Чехов! О, Горький!..» И мы старались не отставать: «О, Данте! О, Петрарка! О, Бокаччо! О, Гольдони!..»

Официант принес водку и весьма скудную закуску — ломтики сыра и белой булки.

Виктор начал с вопроса: «Что знает синьор камарадо про двадцатый съезд, про доклад Хрущева и что думает про Сталина»

Журналист отвечал многословно, отчаянно жестикулируя и кашляя — поперхнулся водкой, — жена звонким голоском вставляла замечания. Переводчик стал возражать им, забывая переводить.

Все же я понял, что наш собеседник, корреспондент «Аванти», — левый социалист, вообще — противник коммунистов: «они — доктринеры, фанатики, догматики». Но сторонник единого фронта. Он против культа. Сталин делал ошибки, но Хрущев не прав. Его доклад — сенсация, вредная для международного рабочего движения: Сталин — символическая фигура для всех антифашистов. Такая критика помогает реакции.

После этого начался долгий, оглушительно шумный спор. Приносили еще водку. Я тоже кричал и очень радовался, что мы с Виктором оказались единомышленниками и вдвоем старались объяснить молодым, что самое главное — правда и никакое рабочее движение, никакой социализм не могут оправдать лжи и злодейств. А Сталин не только ошибался, но злодействовал и лгал, и сталинский культ вреднее, опаснее любой реакции.

Наш переводчик упился раньше всех и орал громче всех: «Сталин — бандит, фашист!»

Интервью так и не состоялось. Не знаю, удалось ли нам в чем-то убедить наших оппонентов, но помню, что мы очень дружно пили за Россию и за Италию, за Москву, за Рим, за Милан, за Киев, пели «Бандьера росса» и долго прощались, обнимаясь, целуясь, и клялись в дружбе.

...В последующие тридцать лет мы встречались с Виктором Платоновичем в Москве, в Киеве, в Дубултах, в Переделкино. Потом в Париже, в Кельне, в Берлине. Встречались куда реже, и разговаривать удавалось куда меньше, чем я хотел.



Виктор Некрасов, Белла Ахмадулина, Лев Копелев, Переделкино, 1974




Булат и Ольга Окуджава, Виктор Некрасов, Лев Копелев, Ванв, декабрь 1981.
Фотография Виктора Кондырева


За эти годы я прочитал множество хороших и очень хороших книг о войне, написанных отечественными и зарубежными авторами в прозе и в стихах. Но они не потеснили в душе и не затмили в памяти ту, самую первую и навсегда любимую «В окопах Сталинграда», — запечатленную художником правду о войне, которую мы не можем и не хотим забывать, чье горькое дыхание и сегодня живет в нас.

Сорок лет спустя после встречи с этой книгой и через тридцать лет после первого знакомства с Виктором Некрасовым я люблю их сильнее, чем раньше. Такая любовь — как хорошее вино — крепчает с годами.



  • Виктор Некрасов «Встречи с друзьями в эмиграции»

  • Виктор Некрасов «Две встречи с Генрихом Бёллем»

  • Виктор Некрасов «Льву Копелеву — 75 лет»

  • Виктор Некрасов «Воспоминания о непрошедшем времени» Раисы Орловой»

  • Раиса Орлова «Души высокая свобода...» (К 75-летию Виктора Некрасова)

  • Переписка Виктора Некрасова с Раисой Орловой и Львом Копелевым


  • 2014—2018 © Интернет-проект «Сайт памяти Виктора Некрасова»
    При полном или частичном использовании материалов
    ссылка на www.nekrassov-viktor.com обязательна.
    © Viсtor Kondyrev Фотоматериалы для проекта любезно переданы
    В. Л. Кондыревым.                                                                                                                                                                                                                               
    Flag Counter