ГлавнаяСофья МотовиловаВиктор КондыревБлагодарностиКонтакты
`


Биография
Адреса
Хроника жизни
Семья
Произведения
Библиография
1941—1945
Бабий Яр
«Турист
с тросточкой»
Дом Турбиных
«Радио Свобода»
Письма
Документы
Фотографии
Рисунки
Экранизации
Инсценировки
Аудио
Воспоминания
Круг друзей ВПН:
именной указатель
Похороны ВПН
Могила ВПН
Могилы близких
Память
Стихи о ВПН
Статьи о ВПН
Фильмы о ВПН
ВПН в изобр.
искусстве
ВПН с улыбкой
Баннеры

Произведения Виктора Некрасова

Бесценный документ

(О дневнике С. Н. Мотовиловой за 1938 г.)

Мемуарные заметки

«Новое Русское Слово», 25 мая 1986 г.




Виктор Некрасов на «Радио Свобода»
читает мемуарные заметки
«Бесценный документ».
Записаны 21 мая 1986 г.



Кто-то из историков, кажется Тарле, писал, что сейчас на международном аукционе книжка расходов какой-нибудь парижской консьержки времен Французской революции может быть оценена дороже, чем письмо Наполеона.
Думаю, что это так. И до сих пор сокрушаюсь, что школьная тетрадка с дневником, который я начал вести в Сталинграде, пропала после одного из моих ранений. Впрочем. Пороху у меня хватило не больше, чем на неделю, но так или иначе, это был бы раритет. Остался с тех пор только осколок снаряда, подобранный уже после войны на Мамаевом кургане, да фотография нашей передовой, усеянной костями и черепами…
Зато сохранилось у меня нечто куда более интересное: дневник тети Сони, Софьи Николаевны Мотовиловой, за 1938 год. И ее приходно-расходная книжка за 1943—44 гг. — интересно, сколько бы она на аукционе потянула?
Тетя Соня регулярно вела дневник с пятнадцатилетнего возраста до гробовой доски. Первая тетрадка начата еще в Лозанне в 1896 году, последняя датирована 1966-м, годом её смерти.
Часть дневников не сохранилась, очевидно, сгорела, когда немцы, уходя, сожгли дом, в котором мы жили в Киеве на Кузнечной, 24. Думаю, что тетрадок сохранилось не менее сотни, а то и больше — в книжном шкафу тети они, аккуратно расставленные по годам, занимали три полки в два ряда. Уезжая, я оставил это сокровище у друзей, в России, но одну тетрадочку выбрал и чудом провез в Париж.
Сейчас я листаю эти пожелтевшие страницы, написанные прекрасным, интеллигентным почерком и плохими чернилами, и окунаюсь в годы, когда мне было всего-навсего 27 лет…
Когда я говорю об этих дневниках как о сокровище, я ничуть не иронизирую. Иначе не назовешь записки, в которых рассказывается о жизни русской интеллигентной семьи в ХХ веке, сначала в Симбирске, потом в Лозанне и Париже (в те годы девочки, как правило, учились за границей, в России женщины в университеты не допускались), а затем в Москве и Киеве. А годы-то какие — два царя, четыре вождя, войны — Русско-японская, Первая мировая, Вторая, а между ними еще и Гражданская. Годы всяких бель-эпок, Серебряного века, рождения Художественного театра, первых автомобилей, аэропланов, ну и — в дневниках об этом много — годы арестов, голода, бесконечных очередей и вечно теряющихся ломбардных квитанций.
По образования своему тетка была геологом (что-то кончала в Цюрихе), но всю жизнь свою проработала в библиотеке, была библиотекарем очень высокого класса. В молодости дружила с социал-демократами, в частности, с В. П. Ногиным, о котором помнят только сейчас по площади его имени, и еще с одним большевиком по фамилии Андропов, но не с Юрием Владимировичем, а с Сергеем Васильевичем. Ездила к нему даже в ссылку в Усть-Сысольск… И все время вела дневник.
В руках у меня общая тетрадка — так это называлось тогда — в клеенчатой обложке, обернутая в плотно приклеившуюся к ней газету за 1948 г. с изложением доклада тов. Громыко в Совете Безопасности о положении в Индонезии. На ней пожелтевшая наклейка — «1938, № 82» — это номер тетрадки.
Раскрываем её:
«30 апреля. Вчера получила письмо от Елизаветы Николаевны Ковальской. Письмо очень грустное. Их всех, ветеранов революции, перевели в Михайловское, и они там очень скучают. На меня такая изоляция действует убийственно, подавляюще, особенно, когда к этому прибавляется много других, тяжелых переживаний, от которых уйти некуда ни на минуту…»
Елизавета Николаевна Ковальская, старая эсерка, одна из организаторов «Южно-русского рабочего союза», в свое время приговоренная к бессрочной каторге, была другом нашего дома еще в Швейцарии.
Приводимое в дневнике письмо неизвестно почему выжившей эсерки сопровождается нижеследующими рассуждениями: «Но все они, старые ветераны, живут все-таки в хорошей усадьбе, среди парка, уход, прекрасная еда. А когда думаешь о массе людей, жизнь которых бес причины коверкается! Рассказывали, когда были аресты среди НКВД, то забрали их детей 80 человек и посадили в тюрьму рядом с уголовниками. Самому младшему преступнику было два года… Как объяснить все это? Вредительство?»
Все это написано на первой же странице дневника, и как некий лейтмотив заполняет остальные 90 страниц его. Аресты, аресты! Почти на каждой странице. Вчера этого, позавчера того. «Ведь и Ленин, и Сталин сами сидели в тюрьмах, как же они могут допускать такое, — возмущается она. — В царских тюрьмах были свидания, а здесь забирают ночью человека и он проваливается в дыру. Вот забрали Красильникова, 80-летнего старика, — кому он мешал? Жена бьются, пытается узнать, где он — никакого ответа. Ужас, ужас! И у Гитлера тоже самое. Но о нем хоть пишут. А у нас?» Тут же вклеена вырезка из «Правды» от 13 ноября: «Еврейские погромы в Германии».
Милая, наивная тетя Соня. И абсолютно бесстрашная. Ей ни на минуту не приходит в голову, что увидь кто-нибудь этот дневник (кстати, соседями нашими были НКВДешники), она тут же провалилась бы в ту самую дыру. И все мы за ней следом.
Слово «вредительство» встречается чуть ли не на каждой странице. Как ни странно, но она верит в его существование. И в то, что Балицкий — глава украинского НКВД, польский шпион, тоже, вроде, верит, не может только понять, зачем ему это нужно. Зачем ему Польша? Он что — поляк?
Так красной нитью через весь дневник проходит недоумение и возмущение по поводу всего происходящего.
Вторая тема дневника — безденежье. Подсчеты — сколько заработано, сколько потрачено. Сколько заложено облигаций, сколько дали в последний раз за перезаложенную в ломбарде шубу — в прошлый раз дали 200 рублей, а сейчас только 100. Почему? «Зине задержали зарплату (это моей маме). Мне второй месяц не платят пенсии. Вика в своем идиотском театре заработал за этот месяц всего 100 рублей. Бонч молчит… Га что жить?»
Бонч — это Бонч-Бруевич, в прошлом секретарь Ленина, а в данное время директор Литературного музея. У тети Сони с ним оживленная переписка. В конце дневника точные подсчеты: сколько получено, сколько потрачено, сколько и на сколько заложено, сколько и кому написано и получено писем. Выясняется, что за год от Бонча получено 21 письмо, а послано 73. Переписка была не только оживленная, но и деловая. Сначала тетка посылала ему сохранившиеся у нее письма — того же Ногина, Андропова и еще каких-то недопосаженных большевиков, Сергеева-Ценского, с которым тоже переписывалась. Бонч платил её по 20—30 рублей за каждое. Когда письма кончились, стала посылать ему свои воспоминания о разных встречах (а она встречалась даже с Львом Толстым!), и он тоже, не всегда регулярно, но платил. На фоне творившихся кругом ужасов его поведение было более чем трогательно. И тетя Соня, очевидно, очень ценила это, хотя и возмущалась. Почему он не захотел купить её воспоминания о встрече с каким-то Лидкенсом в Женеве в 1906 году, «ведь все это — история…»
Третьей ведущей темой была мама, моя бабушка. Тетя Соня её боготворила, волновалась из-за её здоровья и настроения, реагировала на каждый её чих. И в связи с этим осуждала своего племянника, то есть меня. Осуждения эти были четвертой темой дневника: «бездельник, тупой эгоист, бездарный актер, лодырь, валяющийся до 12 часов, читающий идиотского своего Луи Буссенара…». Буссенаром действительно зачитывался лет 10—12 тому назад, когда и Жюль Верном, а сейчас «лодырь» упивался Хемингуэем…
Прочитал я дневник, перевернул последнюю страницу и цифрами и подсчетами, и стало мне грустно. И не потому даже, что тетка поносила своего племянника больше, чем советскую власть, а потому что только сейчас, почти через 50 лет, понял я по-настоящему, как тяжело было жить, вернее прозябать, людям типа тети Сони, воспитанным на высоких идеях революции. Столкнувшись с ними на практике, она растерялась. Происходившее вокруг было для неё необъяснимо и вызывало гнев. Но только гнев и никакого страха. Вот что поразительно. И восхитительно… Таких людей уже нет.



  • Софья Мотовилова


  • 2014—2018 © Международный интернет-проект «Сайт памяти Виктора Некрасова»
    При полном или частичном использовании материалов ссылка на
    www.nekrassov-viktor.com обязательна.
    © Viсtor Kondyrev Фотоматериалы для проекта любезно переданы В. Л. Кондыревым.                                                                                                                                                                                                                                                               
    Flag Counter