Круг друзей и знакомых Виктора Некрасова — Москва
Юрий Трифонов
Трифонов Юрий Валентинович (28 августа 1925, Москва — 28 марта 1981, Москва) — писатель. Лауреат Сталинской премии третьей степени (1951).
Родился в семье профессионального революционера, который участвовал в вооруженном восстании в Ростове (прошел ссылку и каторгу), в организации в 1917 году Красной Гвардии в Петрограде, в гражданской войне, в 1918 году спасал золотой запас республики, работал в Военной коллегии Верховного суда. Отец был для будущего писателя подлинным образцом революционера и человека. Для двенадцатилетнего мальчика стал трагедией арест отца, в невиновности которого он был уверен и в 1937 году, когда это случилось, и позже. В 1938 году была арестована и мать. «Сын врага народа» после средней школы не мог поступить ни в один вуз, поэтому ему пришлось работать на авиационном заводе слесарем, диспетчером цеха, редактором заводской многотиражки.
Получив необходимый рабочий стаж, Трифонов поступает в Литературный институт им. М. Горького, который окончил в 1949 году. Известность приобрел после выхода в свет романа «Студенты» (1950).
Весной 1952 году уезхал в командировку в Каракумы, на трассу Главного Туркменского канала. На долгие годы писательская судьба Ю. Трифонова оказалась связанной с Туркменией. В 1959 году появился цикл рассказов и очерков «Под солнцем», в котором впервые обозначаются черты собственно трифоновского стиля. В 1962 году написал роман «Утоление жажды».
Реабилитация отца (1955) дала возможность в 1965 году написать документальную повесть «Отблеск костра» на основе сохранившегося архива отца. В 1966—1969 гг. написал ряд рассказов — «Вера и Зойка», «В грибную осень» и др. В 1969 году вышла первая повесть из цикла «городских» «Обмен», за нею следуют (1970—1976) «Предварительные итоги», «Долгое прощание», «Другая жизнь», «Дом на набережной». В 1973 году был издан роман о народовольцах — «Нетерпение».
В последние годы были написаны: роман «Старик» и цикл рассказов «Опрокинутый дом».
Фрагменты из «Книги воспоминаний»
Константина Ваншенкина
Ведь я знал его
О Викторе Некрасове
«...В последующие дни съезд, как и было предусмотрено заранее, проходил в Колонном зале. Какой-то бесконечный съезд: длинные обзорные доклады, отчеты, вспыхивающие ошибки в прениях, бурлящие фойе и буфет, часто меняющаяся стенгазета съезда, возле которой тоже толпы, остроты, обиды, знакомства, встречи, объятия.
Пришелся на это время и мой день рождения — двадцать девять лет. Я заранее пригласил Некрасова, Рыленкова и не знакомых с ними двух моих испытанных институтских друзей — Винокурова и Трифонова.
Ехать уговорились вместе, прямо отсюда. Да что там ехать — одна остановка на метро от «Площади Революции».
Однако, ближе к вечеру, подошел Виктор и сказал, что хотел бы послушать выступление Б. Агапова, который собирается долбать его новую вещь и называет его прозу планктоном. Об этом Некрасова предупредил какой-то доброжелатель.
В принципе такая оценка не была новостью. Некрасова, как это не раз бывало в литературе, чаще всего критиковали за его сильные стороны. Он впитывал жизнь во всех ее подробностях, был ее ценителем, что ли. Он все подмечал, видел, слышал и бесхитростно хотел поделиться этим с читателем.
После первой книги наиболее удачны у него вещи очеркового плана, как б очерки — об Италии, о Дальнем Востоке. За них его называли печатно «туристом с тросточкой» и как-то еще в этом же роде.
Демократичность его описаний квалифицировалась как бытовизм.
Там, где он начинал писать художественно, выдумывать психологию, он сразу терял. Но живые, жизненные детали оставались, западали. Помню, много было сломано копий вокруг мимоходного взгляда вернувшегося с войны героя, увидевшего на полочке в ванной не одну зубную щетку, а две.
В дальнейшем, в Париже, он утратил эту свою безошибочную точность детали в настроении. Да и не хватало запаса художественной памяти, столь свойственного Ивану Бунину.
А тогда, в фойе Колонного зала, я ответил ему весьма кисло:
— Ну что ж, конечно. Подождем...
Остальные мои гости, я чувствовал, уже испытывали нетерпение, настроились. По объявляли одного оратора за другим, а обещанного Агапова все не было.
Наконец не выдержал и Некрасов:
— Было бы чего ждать! Поехали!..
Особняк стоял посреди двора. Нужно было подняться по опасносбитым ступеням, пройти через неухоженную коммунальную кухню, темный коридор и отворить дверь в наши две смежные комнатенки (9 и 7 кв. м.), но уютные, из другого мира — с книжными полками, горкой, тахтой, письменным столом. Занимая всю первую комнатку, стоял раздвинутый и соответственно накрытый, уже готовый стол, вызвавший ликование гостей, особенно Некрасова.
Инна скромно улыбалась.
Таким образом, я впервые познакомил своих гостей между собой, и, нужно сказать, они очень понравились друг другу-
Сидели поздно, шумно, с удовольствием, но утром как штык были к началу заседания. Тогда это в охотку шло.
Назавтра я спросил:
— Ну, что Агапов? Тебе рассказали?
Он посмотрел с недоумением:
Наверно, не выступал. Не знаю.
Наконец съезд, к которому мы уже привыкли, окончился, и в Кремле состоялся торжественный прием...»
«...И на этот раз Некрасов прибыл с другом, с фронтовым другом, живущим постоянно где-то на Севере и направляющимся отдыхать в зимний Крым. Это был крупный молчаливый человек, уже несколько оглушенный их встречей.
Замечательное это у Некрасова было качество — верность фронтовому товариществу, не формально, а всей душой, всеми печенками.
Война, однополчане, воспоминания в мельчайших подробностях — это в нем сидело. Его тянуло к тогдашним солдатам и к сегодняшним работягам, он испытывал к ним жгучий интерес, растворялся в них, был такой же, как они.
Он мог бы сказать тоже:
Пусть нас где-нибудь в пивнушке
Вспомнит после третьей кружки
С рукавом пустым солдат.
Я потом часто думал: как он там безо всего этого? Конечно, там, в бистро или в кафе, тоже есть, наверное, простые симпатичные ребята, но ведь все другое, и психология тоже.
Мы тут же вышли на улицу, позвонили из автомата, сели в такси,— их было тогда полно, на каждом шагу,— и поехали.
Трифонов жил на Масловке у своего тестя, старого художника, в специально построенном доме, где помещались и квартиры, и художественные мастерские. Этот дом описан им в позднем рассказе о посещении Шагала. В 1951 году Юра получил за повесть «Студенты» Сталинскую премию и вскоре женился на солистке Большого театра Нине Нелиной. Она, видимо, предполагала, что он и дальше пойдет щелкать премии одну за другой, как тогда не раз бывало. Но у него дело застопорилось, заколодило, да и другие появились неприятности, он стал сбиваться с тона, но держался, упорствовал.
От того, последующего, настоящего Трифонова, которого знают, его отделяло почти целых пятнадцать лет.
А пока что жить было негде, Нинины старики уступили им квартиру, а сами устроились в мастерской. Маленькой Олечке было, думаю, года три-четыре. Она до сих пор, или, вернее с тех пор, называет меня: «дядя Костя».
Наш приезд вызвал оживление: еще бы, знаменитый Некрасов! Нина с матерью накрывали на стол, друг, похоже, уснул в уголке, и кресле, а мы вели беседу об искусстве.
Один наш поэт в телевизионной передаче о Трифонове охарактеризовал его так: «Молчун, думающий валун».
Совершенно неверно — кроме, разумеется, второго слова. Юра был очень остроумен, бывал весел, даже смешлив. А если бы вы видели, как он слегка тяжеловато, но изящно отпивал чечетку!
Разговор сразу повернулся к живописи. Старик блаженствовал: Некрасов прекрасно знал импрессионистов и постимпрессионистов. Трифонов тоже во всем этом неплохо разбирался, он был образован достаточно глубоко и разносторонне. А я вспомнил лекции Тарабукина и тоже вставил словечко о французской живописи, назвав имена Лоррена и Лобрена, чем несколько удивил Некрасова и заставил старика воскликнуть:
— Да, да, конечно! Были такие...
Мы все находились в разной степени готовности к общению, но это сглаживалось естественностью Некрасова.
Зашла соседка, дочь известного поэта и художника, села к столу, заслушалась Виктора, не скрывая своего восторга. Олечку уже уложили в соседней комнате. И вдруг непосредственная Нина издала вопль. Нужно сказать, что в столице было тогда время разнообразного изобилия. Но, как у нас бывает, какой-нибудь дефицит обязательно обнаруживался. Теперь это были апельсины.
Так вот, в стороне, на столике, стояла ваза с апельсинами — для Олечки, наверное, по одному в день. Некрасовский молчаливый друг, желая более активно участвовать в теплой встрече, вынул перочинный нож и один за другим вскрыл все апельсины, взрезал фигурно, в виде раскрывающихся бутонов. Его действия были замечены хозяйкой слишком поздно. А он недоумевал — что же, собственно, произошло?
Потом мы долго прощались. Виктор обнимался со стариком, а соседка безуспешно пыталась выудить у Некрасова его телефон.
Завезли однополчанина к его родственникам, куда-то на Пресню, ночевать поехали ко мне. По дороге Некрасов скапал, что нужно заехать в магазин, я отвечал, что все уже закрыто. Тогда он велел шоферу повернуть к Киевскому вокзалу.
На ступеньках стояло несколько забулдыг, внутрь пускали только по железнодорожным билетам. Некрасов крикнул:
— Я лауреат Сталинской премии! — и его, как ни странно, пропустили. Вскоре он появился с тремя бутылками пива.
— Последние,— объяснил он, сев в машину, помолчал и спросил: — Ты слышал?
— Да,— признался я.
Он стал тыкать себя кулаком в лоб:
— Какой позор!..
Я постелил ему на раскладном кресле. Отопление у нас было печное, в тот день я не протопил, и он проснулся утром стуча зубами... Впрочем, это описано у меня в «Набросках к роману»...»
Юрий Трифонов и Виктор Некрасов, Париж, май 1980 г.
Некролог Ю. Трифонова
Журнал «Континент» (Париж), 1981, № 28, стр. 98
«Радио Свобода»,
передача «Культура и политика» —
«Памяти Юрия Трифонова».
Ведущий Владимир Матусевич.
В передаче участвуют Виктор Некрасов
и Анатолий Гладилин. 3 апреля 1981 г.
100 лет со дня рождения Ю.В. ТРИФОНОВА
Сегодня, 28 августа 2025 года, исполнилось 100 лет со дня рождения ЮРИЯ ВАЛЕНТИНОВИЧА ТРИФОНОВА.
Так сложились обстоятельства, что это значительное событие пришлось на очень непростой период истории, ознаменованный катаклизмами, бедствиями, тревогами по поводу направления, в котором идёт сейчас человечество. Казалось бы, общественности сегодняшней не до Трифонова, точно так же, как и вообще – не до размышлений о литературе, и, в целом, о явлениях культуры. Проблема, однако, в том, что человечеству (выражаясь фигурально) всегда не до культуры. Оно постоянно погружено в суету сует, мелкую, пустую, бесполётную, и, откровенно говоря, нередко перерастающую в недобрые, подлые проявления. Серьёзная, настоящая культура всегда – не ко двору. Вместе с тем, совершенно очевидно, что именно она является тем спасательным кругом, который – одно из неизбежнейших условий сохранения в каждом, отдельно взятом человеке начала ВЫСОКОГО: благородного, значительного, тяготеющего к по-настоящему глубокому осознанию сути бытия.
Дело не только в том, что Юрий Трифонов – один из крупнейших прозаиков второй половины XX столетия (хотя и этот момент, конечно же, сам по себе существенен). По-особому значимой представляется неординарная, чрезвычайно своеобразная ниша, которую занял Трифонов в литературе своей эпохи. Проявляя предельную чуткость к серьёзнейшим проблемам окружающей действительности, к внутреннему миру человека, Трифонов, в то же время, был писателем, сознательно не дававшим никаких готовых рецептов. Явно опирался в этом смысле Юрий Валентинович на благородную установку Герцена «Мы вовсе не врачи – мы боль», на опыт Чехова, основанный на сознательном уклонении от проповеднической, учительской миссии. И, конечно же, на опыт новейшей мировой литературы, всё более и более склонной видеть в писателе фигуру не поучающую, но – РЕФЛЕКСИРУЮЩУЮ, движимую энергией плодотворного сомнения, стремящуюся осознать и прочувствовать самые разные аспекты существования во всей их сложности и противоречивости.
Что же представляет собой в самом общем виде метод Трифонова? При поверхностном рассмотрении может показаться, что речь в его произведениях нередко идёт о ситуациях предельно приземлённых: будь то обмен жилплощади, неоплаченные жировки, борьба за место в дачном кооперативе, литературная подёнщина, семейные ссоры, болезни и ранние смерти. Суть, однако, в том, что весь этот внешний, обманчиво-бытовой текстовый ряд изнутри пронизан и преображён мощнейшей энергией подтекста. Для Трифонова подтекст – не ситуативное средство обхода цензурных барьеров, но плодотворное драматургическое поле, внутри которого способен проявиться и быть услышанным голос большой Истории.
Историзм мышления Трифонова, напрямую проявившийся в «Отблеске костра» - документальной повести о судьбе отца, расстрелянного в 1938 году, и в романе о народовольцах «Нетерпение», и в «Старике» (чрезвычайно важной составляющей которого являются события эпохи гражданской войны) оказал существенное влияние на произведения писателя, сосредоточенные вроде бы на современной жизни. Не случайны в этом отношении слова из повести «Долгое прощание»: «история страны – это многожильный провод». Соответственно, авторские принципы Трифонова как раз и строятся на принципиальном отказе от расчленения подобного «многожильного» единства. Войны и революции, общественные движения и массовые катастрофы, сталинский террор и удушливая обыденность семидесятых годов – всё это воспринимается писателем, как звенья единой высоковольтной цепи, пронизанной общим током. В подобном режиме высокого напряжения Трифонов и рассматривает существование своих персонажей, внешне вроде бы сугубо частное. Именно благодаря такой писательской оптике и появляется возможность за вялым барахтаньем в однородно-серой обывательской рутине увидеть и выявить ситуации, побуждающие человека к серьёзному нравственному выбору.
Компромисс как норма существования советских семидесятых – пристально вглядываясь в подобный расклад, Трифонов открывает чрезвычайно опасный социальный феномен. В повести «Дом на набережной», поразительно остром произведении писателя, перед нами крупным планом предстаёт явление, не осмысленное практически никем другим из трифоновских коллег-прозаиков. Главный герой повести Вадим Глебов – человек «никакой». Подобная авторская характеристика обусловлена тем, что формально Глебова нельзя упрекнуть в непорядочности. Он вроде бы никому не делал сознательного зла, он всего лишь… не пришёл на погромное вузовское собрание и уклонился от поддержки своего научного руководителя профессора Ганчука. То есть, в непростой жизненной ситуации выявил абсолютное отсутствие внутреннего стержня, необходимого для существования полноценной личности. Казалось бы, эпизод, описанный в повести, относится к далёким временам рубежа 40-х – 50-х. Но развязка этой коллизии, без которой проникновение в суть проблемы, поднятой Трифоновым, представляется попросту невозможным, имеет отношение совсем к другим, значительно более поздним историческим периодам. Парадокс в том, что именно безликость, готовность невозмутимо плыть по течению, угодливо подстраиваться к любым установкам и поветриям, приводит Глебова, в итоге, к преуспеянию, обеспечивает ему прочное место в обществе – и за описанным в повести частным случаем просматривается вполне отчётливая тенденция, характерная для последних советских десятилетий.
Опыт нынешней, постсоветской действительности побуждает, однако, отдать должное не только точности диагноза, поставленного Трифоновым своей эпохе, но и прозорливости писателя, угадавшего – в каком направлении будет двигаться общество, какого толка люди будут формировать атмосферу нашего времени. В условиях общемировой установки на рыночный подход ко всем сферам жизни, в ситуации постмодернистской размытости массового сознания на авансцене современности пребывают именно подобные Глебову НИКАКИЕ, ориентированные на успех любой ценой, готовые ради достижения личных целей переступать через других людей и их судьбы. Для конкретных ужасных, угрожающих событий, с которыми приходится сталкиваться сегодняшнему миру, подобные общие тенденции служат, к несчастью, весьма благодатной почвой.
Духовный противовес таким явлениям Трифонов решительно отказывался видеть в тех или иных идеологических догмах, нормативах, в сообществах, которые их культивируют. Сочувствие вызывали у писателя, совсем напротив, люди, стремящиеся выстоять в одиночку, не опасаясь житейских неудач и поражений. Речь идёт о таких персонажах, как не понятый окружающими, безвременно скончавшийся историк Сергей Троицкий, образ которого предстаёт в повести «Другая жизнь». Или – как герои последнего романа Трифонова «Время и место»: несостоявшийся писатель Александр Антипов и его безымянный, мало преуспевший в жизни, сверстник – два человека, вопреки веяниям времени сохранивших верность духу настоящего благородства и бескорыстия.
При такой ситуации представляется закономерной удручающая глухота к проблематике прозы Трифонова, которую проявляют ЛЮБЫЕ сегодняшние тусовочные круги, строящие свои оценки на неписаных кастовых установках. Будь то установки упрощённо-«антисоветского» толка, проявляющиеся, к примеру, в публичных характеристиках Трифонова как «писателя среднего таланта» (именно такую формулировку, к несчастью, довелось мне услышать в конце 90-х, в публичном выступлении одной из тогдашних литературных vip-персон). А также – в направленности иных, написанных новомодным претенциозным, витиеватым языком работ, в которых судьба Трифонова, образный мир произведений писателя подаётся порой в режиме снисходительного похлопывания по плечу, а порой и вовсе в жёлчно-уничижительном ключе. Или – настроения литературных тусовок полярно противоположной идеологической направленности, ориентированной на реанимацию поветрий сталинистского толка. Отразились они, к примеру, в выставленной недавно в Сети групповой видео-беседе, где серьёзный разговор о творчестве Трифонова подменяется назойливыми призывами оценить… благородство советской официальной литературной среды, пропускавшей произведения писателя в печать и (якобы!) не чинившей в этом смысле никаких препятствий.
Иными словами, оба подобных крайних полюса, пытаясь во что бы то ни стало приписать фигуру Трифонова к сугубо «советской» литературе и цивилизации, предаются абсолютно несостоятельному мифотворчеству и подмене понятий. На самом деле, творчество этого писателя было совершенно уникальным оазисом смелости и откровенности внутри убогого позднесоветского подцензурного пространства. Прохождение в печать целого ряда произведений Трифонова (того же «Старика», того же «Времени и места») было процессом чрезвычайно трудным, на него приходилось тратить массу сил, и писатель сознательно, целенаправленно на это шёл, твёрдо отстаивая свою независимую творческую линию. Официальное признание получили лишь ранние «Студенты» (о которых не случайно Юрий Валентинович впоследствии писал, что не может их перечитывать и что от своих книг писатель может уходить, иногда очень далеко). Впоследствии, однако, советское руководство, формируя корпус авторов-лауреатов, с бросавшейся в глаза методичностью фигуру Трифонова игнорировало. Зрелые произведения писателя не снискали ни единой официальной премии – ни Ленинской, ни Государственной. На телевидение и радио Трифонова, в отличие от многих тогдашних признанных знаменитостей, почти не приглашали. Да и сам писатель к таким приглашениям явно не стремился, рассматривал подобные вещи как ненужную суету, отвлекающую от того, что считал для себя главным.
Можно ли было бы представить автора «Дома на набережной» в качестве напыщенной персоны, изрекающей, вальяжно рассевшись в кресле или стоя на фоне колосящейся пшеницы, приемлемые для официоза тирады на камеру или в аудио-эфир? Даже постановка подобного вопроса выглядит нелепостью, нонсенсом.
Совсем напротив, признание Трифонова со стороны просвещённого, вдумчивого читателя 70-х – первой половины 80-х годов носило предельно неформальный характер. На журнальные номера с публикациями сочинений Трифонова в библиотеках выстраивались гигантские очереди. Их давали в те времена, что твой самиздат-тамиздат, почитать на одну ночь, размножали с помощью фотокопий. Спектакли Театра на Таганке по трифоновскому «Обмену» и «Дому на набережной», поставленные Юрием Любимовым, вызывали обоснованный ажиотаж, рядовому зрителю прорваться на них было крайне трудно.
И, конечно же, бурно, с искренним энтузиазмом, обсуждались книги Трифонова на интеллигентских кухнях Москвы и Ленинграда, Новосибирска и Владивостока, Киева и Риги, других городов тогдашней огромной страны. Выход в свет каждого нового произведения писателя сопровождался в пытливых читательских кругах обоснованным изумлением: КАК ЭТО ПРОПУСТИЛИ?!
Осмыслить не только упомянутую ситуацию, выламывающуюся из рамок укоренившихся представлений о «советском» и не-«советском» культурном пространстве, но и, в целом, не укладывающееся в те или иные предсказуемые клише явление, которым воспринимается писатель Юрий Трифонов в свете нашего исторического опыта – задача, которая представляется мне плодотворной, необходимой для сегодняшнего общественного сознания. Свою работу над книгой о жизни и творчестве Юрия Валентиновича Трифонова воспринимаю как посильный вклад в эту серьёзную и непростую задачу.
Оригинал статьи