Воспоминания о Викторе Платоновиче Некрасове
Борис Жежерин
Борис Петрович Жежерин (14 (27) июля 1912, Киев — 1 марта 2006, там же) — советский украинский архитектор, лауреат Государственной премии УССР по архитектуре (1990), заслуженный архитектор УССР (1975), почётный член Академии архитектуры Украины (1994).
Родился в Киеве в семье учителей. Его дед со стороны матери, Владимир Сонин, был автором росписей Троицкой надвратной церкви Киево-Печерской лавры и Георгиевской церкви в Киеве (разрушена).
В 1937 году окончил архитектурный факультет Киевского инженерно-строительного института (руководитель — В. Г. Заболотный), учился у И. Каракиса. В 1936—1937 годах под руководством архитектора С. Григорьева участвовал в проектировании и сооружении здания штаба Киевского особого военного округа по Коммунистической улице, 11 (ныне — здание Администрации президента Украины, ул. Банковая, 11). В 1937 году был арестован и осуждён на 5 лет заключения за «антисоветскую агитацию», освобожден в 1942 году. Реабилитирован в середине 1950-х годов.
В 1943 году добровольцем ушёл на фронт, участвовал в боях Великой Отечественной войны на Курской дуге, за освобождение Украины. Получил тяжёлое ранение, в результате чего был демобилизован, в 1944 году вернулся в Киев. Инвалид II группы. В 1944 году вместе с Я. Штейнбергом, И. Каракисом, А. Добровольским и Г. Копоровским разработал проект Крещатика.
В 1944—1986 годах работал в институте «Гипроград» архитектором-автором, главным архитектором проекта, руководителем архитектурно-планировочной мастерской № 4. Является автором проектов восстановления Житомира, Коростеня, шахтёрских городов Донбасса, типовых проектов жилых и общественных зданий (1944—1946).
В 1956—1987 годах возглавлял проектирование театральных сооружений в Украине. Автор проектов зданий театра оперы и балета в Днепропетровске, музыкально-драматических театров в Житомире, Ужгороде, Симферополе, Ивано-Франковске, Полтаве, Ровно, Луцке, Херсоне, Жданове, Хмельницком и др. городах.
Является автором-руководителем проекта реконструкции Киевского государственного академического театра оперы и балета. При реконструкции была осуществлена перестройка внутренней структуры театра, надстройка этажа и сценической коробки, создан подземный этаж, проведены переоборудование и реставрация театральных помещений, построен новый корпус театра по улице Лысенко, реконструирована Театральная площадь (1985—1987). Эта работа в 1990 году была отмечена Государственной премией УССР по архитектуре.
Вместе с сыном, архитектором Вадимом Жежериным, является автором проекта станции «Золотые ворота» Киевского метрополитена (1989), проект в 1991 году был отмечен Государственной премией УССР.
Умер в Киеве, похоронен на Байковом кладбище.
Из воспоминаний Бориса Жежерина
Предоставлены Вадимом Борисовичем Жежериным.
Публикуются впервые
Глава 2.
1927-30 гг. Железнодорожный техникум
Боже, как это было давно! Неужели было? Трудно восстановить в памяти то, что было семьдесят-восемьдесят лет назад! Попробую вспомнить.
Мое знакомство с Викой (Виктором Платоновичем) Некрасовым произошло в стенах Киевской строительно-железнодорожной профшколы (впоследствии строительного техникума НКПС), где мы учились в 1927-30 годах: я – на первом курсе, Вика – на втором, мне было 15 лет, Вике – 16. Это было для нас – еще мальчишек, самое прекрасное время. Это было время временной передышки в построении нового социалистического общества – время НЭПа. Нам повезло: после многих лет гражданской войны, голода и разрухи, было достаточно сытно и спокойно, на полках магазинов появились товары, заработали столовые, кафе и рестораны, раскрылись двери театров, кинотеатров, музеев, библиотек, читальных и концертных залов – жизнь в эти годы, после октября 1917 года, вошла в более или менее нормальное русло, а мы были молоды и беззаботны и нам ничего больше не было нужно!
Выпуск техников путей сообщения, 1929 г.
Виктор Некрасов в 3-м ряду 1-й слева
(Увеличить)
Опоздав на уроки и не решаясь войти в класс, я топтался на верхней площадке пятого этажа входной лестницы. Опаздывая, как и я, перескакивая через ступени, взлетел на нее мальчишка невысокого роста в сереньком полупальто с болтающимся сзади оборванным хлястиком, в брючках-гольфах, в коричневых до колен гетрах, в кепке на черной кудлатой голове; весь взмыленный, он на мгновение остановился, посмотрел на меня и, блеснув черными миндалевидными глазами, решительно помчался к дверям своего класса. Во внешности его было что-то необычное – он не был похож на моих знакомых киевских ребят: было в нем что-то южное – то ли романское, то ли итальянское, но не наше – украинское, русское - скифское.
Несколько позже мы познакомились. С тех пор прошло почти восемьдесят лет!
Ул. Чапаева, 6, 2015 г.
Наша профшкола располагалась в переустроенном для учебных занятий помещении на пятом этаже жилого дома на Святославской (сейчас Чапаева*) улице в доме №6 в самом центре Киева – недалеко от Владимирского собора и Оперного театра. Это была ведомственного подчинения (НКПС) профшкола, по своей программе и методике обучения, подготавливавшая средний технический персонал для работ на строительстве железных дорог, гражданских и инженерных сооружений и была подобна какому-то инженерно-техническому колледжу английского типа; в ней было всего три класса и всего лишь семьдесят пять учащихся – детей работников Юго-Западной железной дороги – в основном киевлян, принятых в результате большого конкурса и отбора. Директором ее был пожилой инженер-мостовик, ученик Е.О. Патона – Сергей Николаевич Скалицкий (в 1930 году был заменен партвыдвиженцем из рабочих железнодорожников - товарищем Харитынычем). Преподавание вели старые, опытные инженеры-путейцы – выпускники дореволюционного Санкт-Петербургского института инженеров путей сообщения, Киевского Политехнического института и Университета св. Владимира. Преподавание общеобразовательных и инженерно-технических дисциплин (математики, физики, статики, сопромата, строительного искусства, проектирования и др.) было на очень высоком уровне. Требовательность к их знанию – также. Мы с упорством и удовольствием (правда не всегда) постигали эти науки, а вот уроки украинского языка, несмотря на высокую требовательность (это было время обязательной украинизации населения), шли у нас туго. Преподаватель – Гладкый Мыкола Дмытровыч, ставя очередную двойку, приговаривал: «Славних прадідів Великих – правнуки погані”. Уроки обществоведения мы, я и мои будущие друзья Вика Некрасов, Леня Серпилин**, Миша Гарф не жаловали: какие-то “анархисты”, “бундовцы”, “меньшевики”, “большевики” и их бесконечные споры, съезды, партконференции, пленумы и т.д., и даты, даты... наводили на нас тоску. Не вникая в их суть, мы относились к ним, как к неизбежности и, если удавалось, старались с них, как говорил Вика, “смыться”. Зимой – в кино, а в теплые весенние и осенние дни – на пляж.
* с 2015 года ул. Липинского
** Серпилин Леонид Семенович – писатель, секретарь Союза писателей Европы (1945 -…)
Руководство заботилось не только о наших общих и профессиональных знаниях: в расписаниях занятий, кроме “статик” и “сопроматов”, были отведены и часы (факультативные) на военно-спортивную подготовку. Почему военную не знаю, но на спортивную – похоже. Она не была обязательна, но стала для нас самой любимой. Руководил ею, уже не молодой по возрасту, но самый молодой по духу, даже среди нас юнцов, офицер царской армии (наверное и белой) с прекрасной выправкой и в отличной спортивной форме – Гурий Леонидович (фамилия исчезла из памяти). С ним через десять лет, в 1937 году я встретился в одной из камер Лукьяновской тюрьмы. Он был энтузиастом бой-скаутского физического и духовного воспитания. Физическая сила, смелость, быстрота, выносливость, мужество, высокая духовность и честность были его “кредо”. Спортивного зала у нас своего не было и зимой занимались на снарядах в зале, арендованном в какой-то школе, а с наступлением весны и тепла переходили на Труханов остров – на Днепр, где на спортивно-лодочной станции Гурий Леонидович работал также тренером по водным видам спорта, плаванию и гребле.
Днепр и его пляжи мы любили беспредельно, а вот мастерские в полуподвальном этаже нашего дома, где обучали нас изготовлению дверей и окон, дверных ручек, замков и ключей, кирпичной кладке по «научной организации труда» – НОТу, а также и печному делу – не очень. Нас, наследников своих интеллектуальных предков, больше привлекали кинозалы на Крещатике (с «Великим немым», который тогда еще не заговорил), читальные залы библиотек – ВКП(б) и Академии Наук, картинные галереи музеев – русского и западного искусства на Терещенковской, оперный и драматический театры на Фундуклеевской, филармония (бывшее купеческое собрание) и многие другие подобного назначения учреждения.
Наряду с серьезностью и даже строгостью занятий, в профшколе царила атмосфера каких-то не казенных, домашних отношений. Удивительно, но через её стены почти не проникала внешняя политическая суета, которую мы не понимали и поэтому ею не интересовались. Как будто была комсомольская ячейка, но большинство из нас мало что знали о её существовании. Она почти не влияла на наше сознание и школьную жизнь. Удивительно! Но было так.
По инициативе старшеклассников устраивались вечера самодеятельности. Они были чем-то вроде «капустников». Оживленно и весело звучал самодеятельный струнный оркестр, читались стихи Блока, Маяковского, Есенина, возникали споры и дискуссии по роману Пантелеймона Романова «Без черемухи» – о любви и дружбе, а также острые антирелигиозные: «Был ли Христос?» и т.д. А после всего, в конце вечера, на классной доске кнопился большой лист белой чертежной бумаги, устанавливался проекционный фонарь и, с комментариями, демонстрировалась юмористическая световая газета. Инициаторами ее были Вика Некрасов и Игорь Ромашкан. Переставляя комические картинки – карикатуры и шаржи на нашу школьную жизнь, смешные и в большей степени доброжелательные, а иногда острые и даже злые. Вика лаконично, с тонким чувством юмора комментировал их. Было смешно и весело.
Мое с Викой знакомство состоялось из-за этой юмористической светогазеты. Однажды, собирая в классах материалы для нее, Вика увидел у моего соученика – Миши Гарфа*, нарисованные мною карикатуры; дело было в том, что в это время я был влюблен – смешной, мальчишеской, безнадежной любовью в свою одноклассницу Мусю Полтарацкую (приемную дочь известного киевского хирурга Черемухина) – веселую и приятную девочку, своей прической и внешностью напоминавшую, очень популярную тогда, французскую кинозвезду Лиа-де-Путти. Вокруг нее, с момента ее поступления в профшколу, крутилось много старшеклассников (в школе было всего 4 девочки!), что вызывало у меня естественное чувство досады и неосознанной ревности. Она меня просто не замечала и я от досады и безнадежности, изображал её везде и всюду в своих тетрадях, на полях своих учебников и книг и в бесконечном количестве карикатур на листках своего блокнота. В них я изливал всю свою досаду и всю свою влюбленность в неё. В моих карикатурах она была блестящая Лиа-де-Путти, а вот её окружение – поклонников и почитателей, я не щадил и с удовольствием изображал их в самом комическом и неприглядном – даже неприличном, виде. Вике они понравились и в первый же «капустник» они появились на экране светогазеты. О том, что это будет, я не знал. Обладая большим чувством юмора, демонстрируя и комментируя их, Вика представил всех персонажей этих карикатур (в том числе и меня) в очень смешном виде, вызвав общий смех и хохот. Несмотря на то, что досталось и мне, я торжествовал, – наконец то я её «достал» и обратил на себя её внимание. Муся, делая вид, что злится, в душе, очевидно, была довольна – её популярность еще больше возросла и это, естественно, льстило её самолюбию. Сперва она на меня дулась, затем помирились, а потом наше знакомство переросло до самого окончания профшколы, в хорошую и чистую дружбу. Она ласково называла меня – Чижиком (как объяснила – серенькой веселой птичкой). Это стало известно всему классу, потом и в профшколе, и закрепилось за мной до ее окончания.
*Гарф Михаил Эрнестович – доктор техн.наук, Лауреат Гос.премии УССР 1970, профессор.
Вскоре перед очередным «капустником» Вика предложил мне участвовать в светогазете, и придумывать, и рисовать ее. Я согласился и после уроков мы, Вика, Игорь Ромашкин и я, усаживались изобретать новые темы (подключился к этому и мой соученик Леня Серпилин) и рисовать к ним новые карикатуры и шаржи. Так возникла наша с Викой взаимная симпатия, и раскрылся наш взаимный интерес: оказалось, что мы оба интересуемся изобразительным искусством. Вика – книжной иллюстрацией, рисунком и карикатурой, особенно, графикой почтовых марок, я – тем же (за исключением почтовых марок) и особенно рисунком и русской живописью. О прочих наших пристрастиях и увлечениях мы друг о друге пока еще ничего не знали: все раскрывалось со временем, потом, через многие годы. Интерес к архитектуре возник значительно позже, в более зрелом возрасте, когда мы, уже студентами, много времени проводили на ул. Терещенковской в библиотеках музеев Западного, Восточного и Русского искусства с увлечением листая книги, альбомы и увражи в тисненных переплетах с рисунками, гравюрами и офортами архитектурных сооружений и памятников прошлого. Это было потом, а тогда, все смешные и комичные (с нашей, мальчишеской, точки зрения!) стороны нашей школьной жизни, мы с удовольствием переносили на экран световой газеты.
Доставалось даже и некоторым нашим (не очень любимым) преподавателям и мастерам производственного обучения. Так одна из Викиных карикатур была на помощника руководителя нашей летней геодезической практики – на маленького, толстенького молодого инженера (в форменной путейской, с золотыми пуговицами, тужурке и в огромной зеленой, с путейской кокардой на бархатном черном околыше, фуражке), педанта требовавшего от нас, как таблицу умножения, знаний всех «астролябий», «алидад», «нониусов», «лимбов» и всей прочей скучной геодезической премудрости. На карикатуре он был изображен во время руководства им нашей летней, геодезической практикой на Жуковом острове, он изображен был удалившимся от нас, практикантов, в прибрежные кустарники вокруг озера и спрятавшимся под огромным солнцезащитным зонтом, изучающим в подзорную трубу теодолита юных, ничего не подозревающих на зеленом берегу озера нагих купальщиц. Вика остроумно и весело комментировал ее содержание. Восторг был полным! Смеялись от души! Уж очень он – «Алидад» (так все его называли) своею въедливостью «досадил» многим из нас. Через несколько дней, встретившись с Викой на лестнице, Сергей Николаевич Скалицкий попросил его зайти к нему в кабинет. Мы, чувствуя что-то неладное, заволновались и с нетерпеньем ожидали его возвращения. Из кабинета Вика вышел какой-то взъерошенный, с пунцовыми и без того оттопыренными (как и у меня) ушами, и ничего не сказав, молча ушел в свой класс. На этом наша карикатурная в «капустниках» деятельность закончилась. Но во многих других мальчишеских увлечениях уже за пределами профшколы и дальше в институтские годы продолжилась.
Глава 3.
1928 г. Во Владимирском соборе с Викой Некрасовым.
В один из весенних дней после занятий, Вика заглянул ко мне в класс: «Пошли!». Куда я не понял, но быстро собрался и, перескакивая через ступени, мы спустились на улицу: со Святославской повернули на Нестеровскую, проскочив Фундуклеевскую, оказались возле Владимирского собора. Был апрельский, теплый, сияющий, прозрачный как акварель, день. В скверике возле собора на тоненьких, молоденьких деревцах уже появился весенний нежно-зеленый пушок. Двери собора были широко раскрыты. Вокруг него и на ступенях входа, съёжившись серыми комочками, сидели нищие. В черной глубине портала дверей мерцали огоньки свечей – шла какая-то предпасхальная служба. Проходя мимо, Вика тронул меня за руку: «Давай зайдем, Боб!». Видя мою нерешительность, потянул меня ко входу. Поднялись по ступеням и вошли. Я в нем бывал уже несколько раз; его интерьеры и росписи вызывали у меня каждый раз какой-то душевный трепет и восторг. Впервые в нем я побывал совсем маленьким со своим дедом – художником В.Д. Сониным. Дедушка был хорошо знаком с создателями росписей интерьеров собора, известными русскими художниками Васнецовым, Нестеровым, Врубелем, а Врубелю даже помогал по его эскизам выполнять в боковых нефах собора в натуре фантастические растительно-геометрические орнаменты. Мне дедушка много рассказывал о художниках и их работах, поэтому я уже хорошо знал многие из них. Вика, очевидно, тоже был здесь не впервые, но поведение его меня озадачило. Войдя и сняв кепку, он трижды истово перекрестился, что-то прошептал, бросив в железную, стоящую у дверей копилку монетку, взяв со стойки свечку и стал тихо продвигаться вглубь собора. Я последовал за ним. Народа было мало. Вика свободно подошел к образу Николая-Чудотворца, зажег свечу, поставил ее перед ним и снова перекрестился. В этот момент он не был похож на самого себя – на Вику живого, задорного, ироничного, лицо его было сумрачно и глаза сосредоточенно смотрели на свечу; простояв с минуту, и словно вспомнив обо мне, обернулся и тихо: «Пошли на выход». Осторожно передвигаясь между молящимися подошли к выходу: на амвоне перед алтарем маленький, седенький, в фиолетовой скуфейке священник, растягивая слова, гнусавил какие-то молитвы. За алтарем, высоко вверху, в полумраке центральной апсиды светилось лицо Васнецовской Богоматери с младенцем; и даже в этом полумраке интерьер собора был прекрасен. Вика снова перекрестился, из солидарности я тоже. Вышли и медленно, молча пошли по бульвару, тогда еще Бибиковскому. Очевидно, чувствуя мое недоумение, произнес: «Так захотела мама! Это ее желание! В память о брате моем, убитом в гражданскую в восемнадцатом!».
 |
 |
Николай Платонович Некрасов,
брат Виктора Некрасова, Лозанна, 1909 |
Николай Платонович Некрасов,
брат Виктора Некрасова, Киев, 1915 |
Хотелось спросить кем и за что, но воздержался и промолчал, а жаль: может быть теперь стало бы понятнее его увлечение «Белой гвардией» Булгакова и ее персонажами, очень импонировавшими ему: ведь Викин брат Коля был ровесником Николки Турбина и учились они в одной и той же Первой гимназии на Бибиковском, в те же восемнадцатые годы, когда, оказывая сопротивление, Киев, оккупированный немцами с гетманом-марионеткой Скоропадским, переходил из рук в руки, в городе царил произвол. Вероятно, и гимназист Коля Некрасов мог быть причастен к этим событиям.
«Теперь ко мне. Познакомлю с мамой, она всегда рада моим друзьям! Тетя Соня принесла из библиотеки новые номера «Крокодила» – в нем есть шаржи Моора, карикатуры Ефимова и Радлова. Посмотрим!». Прошли через Николаевский парк. Искалеченные в годы гражданской войны и разрухи деревья давно полностью оправились, разрослись и густо зазеленели, а в самом центре парка черным гранитным пнем торчал пустой пьедестал памятника Николаю I. Проходя мимо Университета, Вика обернулся ко мне: «Глянь, как здорово! Люблю его красные с черным, закрученные в спирали, как бараньи рога, капители, могучие колонны и красные стены. Такого цвета зданий в Киеве больше нет». Сквозь прозрачную зелень светилась красная громада Университета Св. Владимира – классическое сочетание красного и зеленого смотрелось действительно здорово. Спустились по Кузнечной, аллее каштанов, улице-бульвару к 6-ти этажному дому № 24. По лестнице, с бывшими когда-то белыми мраморными ступенями (лифт, в черной мертвой шахте, естественно, не работал) поднялись на пятый этаж и Вика, выбрав какую-то из многих кнопок на дверях, позвонил. Двери отворила маленькая, сухонькая, в пенсне со шнурочком на носу тётенька, с широкой доброжелательной улыбкой на лице. Вика, указывая на меня: «Привел гостя, мам. Это Бобка Жежерин! «Крокодил» посмотреть пришли». Викина мама, Зинаида Николаевна, любезно пригласила войти. Через полутемный коридор прошли в большую светлую комнату, заставленную разнообразной старой мебелью.
Глава 4.
1929 г. Студенчество. Профшкола-железнодорожный техникум.
Приключения на Днепре.
Друзья-товарищи. Вика Некрасов.
Днепр, Днепр! Отрада молодости нашей! Сколько дней ясных, солнечных и жарких, вечеров тихих и теплых, ночей черных и звездных прошло на твоих берегах и плёсах, в лозняках и рощах, в водах твоих. С тобой забывалось всё, и заботы и неудачи незадачливой юности нашей! Ты был очень, очень широкий и полноводный, с чистой прозрачной водой, с быстрым и мощным течением, с водоворотами и воронками под крутым правым берегом, спокойным и ласковым левым берегом. Гранитной набережной еще не было: на обрывах и земных откосах правого берега, целыми днями сидели с удочками любители рыбной ловли, в их ведерках плавали пузатые сазаны, длинные судаки и золотистые язи. По верху откоса, пыхтя своей «самоварной» трубой, пробегал от Почтовой площади через Николаевский цепной мост в далекий дачный поселок Дарница маленький мототрамвайчик; белые одноэтажные пароходики протяжными гудками оповещали о своем прибытии в Киев. Тихо ползли за маленькими буксирчиками длинные и низкие, черные деревянные баржи, груженые овощами, фруктами и арбузами. По гладкой и блестящей воде тянулись из далекого Полесья караваны плотов с будками, развешанным возле них бельём, с плотовщиками в белых холщовых штанах, с длинными баграми в руках. На Трухановом острове, прямо против Гавани, в роще из высоких осин и верб, спрятался поселок Водников с кирпичной, Елизаветинской, о двух шпилях церквушкой и с двухэтажными деревянными домиками вокруг неё. Пешеходного моста не было. От Колонны Магдебурского права на остров курсировал большой деревянный баркас с веслами – грести ими полагалось самим пассажирам. Не было ни катеров, ни моторных лодок с сизыми облачками бензинового перегара за их кормой; не было, даже в самые жаркие летние дни, десятков тысяч голых тел на тогда ещё девственно-чистых пляжах твоих; не было каши из плавающих в воде голов; не резала слух какофония, льющаяся из тарелок-репродукторов и транзисторов отдыхающих киевлян.
Над великой рекой стояла тишина, только с порывами ветра шумели прибрежные кусты и деревья, да, изредка, протяжный гудок парохода нарушал её. Шум города почти не доходил сюда – город весь спрятался где-то за зеленой густолиственной мохнатой горой, уступами спускающейся к крутому берегу Великой реки.
На Трухановом острове, вдали от поселка Водников, на довольно высоком берегу Чертороя, где течение и фарватер Днепра круто переходит с правого берега на левый и подмывает его, где на краю обрывистого берега склонилась над водой огромная, с оголенными корнями, старая корявая верба, а её толстые длинные ветки нависли почти над фарватером, проходящим всего лишь в десятке метров от берега, где всё вокруг заросло высокими и густыми зарослями ивняка, вдали от людей, мы – Вика и его друзья, уже второй год облюбовали себе уютную, с белым мягким и густым песком, площадку. Она стала местом наших незапрограммированных встреч. Здесь в жаркие летние дни можно было застать Вику и его друзей: Игоря Ромашкина, Сережу Доманского, Женю Гридневу, Валерия Музыченко и других. Боже мой! Это было так давно! Их давно уже никого нет!
Киев. Река Днепр. Конец 1920-х г.г.
Было жаркое лето 1929 года. Вика закончил профшколу (уже техникум!), я перешел на третий курс. В один из ясных июньских дней Вика и я уже несколько часов блаженствовали на горячем песке нашей излюбленной площадки, ожидая появления кого-либо из его друзей. Лежали молча: Вика на животе, уткнувшись носом в песок, я – на спине, беспечно погрузившись в бездонно прозрачную синеву неба с плывущими в нем белыми островами облаков.
– Как ты думаешь, Бобка, сколько метров отсюда до колонны Магдебурского права?! – оторвав голову от песка, ни с того ни с сего спросил Вика.
– А черт его знает! – ответил я. – Наверное, метров тысячи две с гаком... не меньше! А зачем это тебе нужно?!
Вика промолчал и, зажмурившись от яркого солнечного света, приподнялся, посмотрел на далекий противоположный берег Днепра, где в дали в густой зелени спряталась белая колонна Магдебурского права, и снова уткнулся в песок.
Солнце немилосердно жгло, но здесь на довольно высоком берегу, легкие порывы ветра, изредка пробегали над кустами лозняка.
После длительного молчания Вика снова оторвался от песка, сел и опять, глядя на далекий киевский берег, как-то с несвойственной ему торжественностью без своего обычного юморка, произнес:
– Завтра ведь мне, Боб, восемнадцать! Чувствуешь?! – Во-семь-над-цать..! – Помолчал и снова посмотрел на далекий киевский берег:
– Решил это отметить небольшим юбилейным заплывчиком... совсем маленьким... всего лишь до Магдебурской колонки! Как ты считаешь? А?!, – и, подмигнув своим черным миндалевидным глазом, хитро улыбнулся.
За время своего знакомства с Викой, я уже стал привыкать к его неожиданным решениям и поступкам, но это?! Это показалось мне полным безрассудством. Правда, мы, тренируясь под руководством Гурия Леонидовича, уже довольно уверенно чувствовали себя на тихой воде Матвеевского залива, хорошо плавали на водных дорожках «Локомотива», но... Днепр... сильное и быстрое течение, подводные водовороты и воронки, сотни метров в одиночку, без сопровождения и страховки!
– Ты, наверное, спятил с ума! – сказал я, – и верно не отдаешь себе отчета, что придумал! Ты просто чокнулся!
Но, на мою реплику, ответа не последовало, а Вика молча поднялся, подошел к вербе и ловко полез на неё.
По мере своего знакомства с Викой и его литературными пристрастиями, я понял, что ему очень нравится походить на своих любимых литературных героев – Д'Артаньяна, Жана-Сорви голову, Маугли и других; об этом он никогда не говорил, но в его поведении и поступках это было явно заметно.
– Не делай глупостей! – вслед ему крикнул я, но он уже сидел на большой ветке вербы, нависшей метрах в семи-восьми над водой.
Сверху, вынырнув из-под Подольского железнодорожного моста, быстро приближался к нашему берегу белый пассажирский пароход. Вика застыл на ветке, словно ожидая его. Шлепая колесами, оставляя за кормой глубокую и широкую воронку бурлящей воды, а вокруг себя и за собой большие волны, с шумом разбивающиеся о крутой берег под вербой, пароход быстро прошел мимо. В этот момент, раздвигая заросли лозняка, появилась улыбающаяся Женя, а за ней Сергей и Валерий. Вика оглянулся, увидев их, мгновенно ухватился за верхнюю ветку, подтянулся, раскачался и, вслед за пароходом, швырнулся в бурлящую за кормой воду. На какое-то время голова его исчезла под водой и через несколько минут показалась уже далеко вниз по течению.
– Сумасшедший! – пролепетала Женя. Мы замерли, наблюдая за тем, как голова его, то появляясь, то исчезая, быстро удалялась всё дальше и дальше и наконец исчезла из виду совсем.
– Что же мы стоим?! – волнуясь, опомнилась Женя. – Надо же что-то делать, Сережа! Надо лодку найти, утонет ведь!
– Где же её взять? – пожал плечами Сергей. – Не пойму, зачем он так необдуманно поступил: нас не предупредил, лодки у нас нет! Плавает, правда, он хорошо, но Днепр, Днепр!!!
– Не волнуйся, Женява! Вика отлично плавает, вот и решил проверить себя! Настоящий мужской поступок! Подождем! Уверен, своими собственными вернется сюда! Уплыл уже далеко. Хоронить ещё рано, Жень, ловить уже поздно! – схохмил своим черным юморком Валерий.
– Окунуться надо! Пошли на откос, там у воды попрохладнее, здесь на песке, как на сковородке, – и стал снимать с себя рубашку.
Я еще мало знал Викиных друзей: Женю, Сергея, Валерия. Судя по их разговорам и отношениям, дружба, очевидно, у них возникла ещё за школьными партами. Валерий и Сергей были откровенно влюблены в Женю, Вика, похоже, тоже. В их поведении и словах присутствовало неуловимое соревнование влюблённых мальчишек, и её присутствие их подогревало. Женя чувствовала это и, по–женски осторожно и тонко, дирижировала ими. В их разговорах и спорах было много дружеских, но колких и острых шуток и реплик: это была своеобразная форма острословных диалогов – словесных дуэлей. Особенно их любил Валерий, Женя также с удовольствием принимала в них участие. Всё превращалось в игру слов и дурачливых мальчишеских поступков. Через несколько лет из-за этого, будучи уже студентом, Валерий трагически погиб. В их компании я чувствовал себя неуверенно и все их словесные дуэли меня как-то подавляли.
Когда я рассказал им о Викином решении отметить так своё совершеннолетие, каждый из них оценил это по-своему. Женя, волнуясь, всё повторяла: «Безрассудный, сумасшедший поступок!».
Сергей, сложив рот дудочкой, медленно растягивая слова: «Восемнадцать... Конечно понять его можно, но почему не предупредил?! Лодку бы взяли!».
Валерий спокойно пробасил: «Молодец! Проявил достойный мужской характер, как решил так и сделал!».
Я промолчал, был полностью согласен с Женей. Женя как пришла, так и осталась сидеть на краю откоса, в тени под вербой, с тревогой всматриваясь вдаль; я присел рядом; Сергей и Валерий выкупались и улеглись у воды под кустами лозняка: о чем-то разговаривали и громко спорили. Прошел час, а Вики всё не было. По озабоченному Жениному лицу было видно, что она очень волнуется. Тревога постепенно овладела и мной. Прошло ещё какое-то время, я не выдержал: «Пошли, Женя, по берегу к причалу, может быть там что-то прояснится!».
– Мы сейчас тоже! – вдогонку нам крикнул Сережа.
Пробираясь сквозь кусты вдоль обрывистого берега, вышли на широкий песчаный пляж у поселка Водников; на нем людей было немного: небольшими группками загорали на песке какие-то молодые люди и девушки, да стайка мальчишек с криком гоняла тряпичный мяч.
У причала, пришвартовавшись к нему, стояли большие и широкие деревянные рыбацкие плоскодонки. В них, перебирая и вытаскивая на дощатый настил причала сети, возилось человек пять рыбаков, а трое парней и рыженький мальчонка лет десяти, присев в лодке на корточки, что-то бросали в круглые плетеные корзины. По черной кудлатой голове среди них, я сразу узнал Вику. Женя тоже сразу узнала его, и бегом помчалась к причалу и лодкам. Когда я подошел, она одновременно и сердито, и как-то не скрывая радости, отчитывала Вику:
– Как тебе не стыдно! Мы ждём, нервничаем, а ты здесь загораешь! Что ты здесь делаешь?!
Один из рыбаков, худой, черный от загара, в большом соломенном брыле с белой бородой старик, оторвался от работы:
– Да ты не волнуйся, красавица! Сети он нам чуть не порвал, вот и выловили! Замешкался поэтому! Объясни-ка ей, герой, как это тебя угораздило с Днепром в шутки играть?! Хорошая, видать, она у тебя дивчина, коль прибежала тебя непутевого вызволять.
– Да не непутевый он! – вспыхнула Женя, – просто ему завтра восемнадцать, вот и загорелось ему отметить это небольшим заплывом!
– Брось ты, Степан, ворчать! Парень он файный, плавает отменно, только «рисковый» малость, а с Днепром шутки, конечно, плохи, но с кем это в восемнадцать не бывает?! – вступился другой, помоложе.
– Надо же царя в голове иметь! – оторвав голову от сетей бросил третий, – хорошо ещё, что рядом были мы, а то! Не зная броду, не суйся в воду!
Сверху с причала хорошо было видно дно лодки, где сидел Вика, засыпанное шевелящейся рыбой: серебристыми и золотистыми сазанами, карпами, лещами, язями, щуками и огромными черными сомами. Вика, перестав бросать их в корзину и словно не слыша этих реплик, поднялся, и, пожав руки сидевших рядом с ним парней, вскочил на причал:
– Так получилось, Жень, не сердись! Когда плывешь поплавков на воде не видно, вот и влип! – обернувшись и, подняв вверх руки со сжатыми в ладонях пальцами, прокричал:
– Спасибо! Всем спасибо! Долго и Днепр, и вас помнить буду! Успехов вам во всём! Спасибо! Пошли, Жень, пошли, Бобка!
– Погоди, герой! – остановил старик в брыле, – отпустим его, братва, что ли?! Восемнадцать, говоришь, красавица? – и негромко, с грустной улыбкой:
– Эх, было, было, если бы вернуть! Также как и он, Черное море переплыл бы! Митька! – крикнул он мальчику, – накинь нашему герою в сетку с полдесятка хороших карпиков-сазанчиков, пусть отпразднует своё второе рождение!
Когда мы уже отошли от причала, нас догнал рыженький мальчонка, всунул Вике в руки большую холщовую сумку с шевелящейся в ней рыбой, и быстро убежал. Вика в растерянности остановился:
– Вот, незадача. Что же с этим теперь делать-то будем?!
– Как что?! Тебе же наказал старик: отпразднуй своё второе рождение! Отдай бабушке. Алина Антоновна отлично знает, что с этим делать! Только ничего не рассказывай, скажи, что купил у рыбаков или, что поздравили друзья-рыболовы, или ещё что-либо придумай, но только ни слова больше!
Навстречу нам из кустов появились Сергей и Валерий. Также как и Женя, они обрушились на Вику с вопросами, ироническими репликами и своими обычными хохмами. Вика был явно очень расстроен, что-то резко им ответил и замолчал.
Возвращаться на нашу площадку под вербой уже не было желания, настроение было испорчено. День клонился к вечеру. Дождались баркаса, переправились, у колонны Магдебурского права я со всеми распрощался. На прощание Вика бросил: «Мать просила быть завтра вечером, часов в шесть- семь».
На следующий день на именинном столе красовалось огромное кузнецовское блюдо с вкусно поджаренными кусочками карпиков. Сквозь шум разговоров Зинаида Николаевна, с нотками гордости в голосе, объявила:
– Это от Викиных друзей – днепровских рыбаков, подарок!
Сидевшая рядом Женя чуть хихикнула, весело подморгнула мне и стала накладывать на наши тарелки кусочки румяных, аппетитных – и уже хорошо знакомых нам, карпиков!