Произведения Виктора Некрасова
О человечности... Очень уж ее не хватает!
Машинопись. Хранится в Российской национальной библиотеке (Санкт-Петербург), фонд 1505, № 239
С болью прочитал я в №12 за 1976 год журнала "Сучасність" статью Леонида Плюща "Трагедия Ивана Дзюбы". С болью потому, что статья эта об одной из самых болезненных и незаживающих ран Украины, огорчила меня и вызвала ощущение непроходящего стыда за ее автора.
Я знал и любил Плюща. Любил за честность, правдивость, искренность. Любил за человечность. Прощал ему даже марксистские его заблуждения. В конце концов это его личное дело. Веришь в марксизм, ну и верь. Я не верю. На наших отношениях это не отразится. Но сейчас в этих оценках - честность ‚человечность - применительно к Л. Плющу, я несколько усомнился, прочитав его статью.
Статья состоит из двух частей - послесловия к французскому изданию "Интернационализма или руссификации" и открытого письма Ивану Дзюбе.
Я задаю себе вопрос - с какой целью они написаны?
Первое - послесловие - очевидно для того, чтоб рассказать французскому читателю, ознакомившемуся с этой серьёзной и невеселой книгой, кто же автор ее, как и почему она была написана, какая реакция последовала потом и к чему все это в конце концов привело. Вполне законное и естественное намерение. И именно этого я ждал от послесловия.
Второе - открытое письмо. Обычно с такого рода письмами обращаются к кому-то, кто порадовал или возмутил нас чем-то, и в то же время, оно адресовано к более широкому кругу читателей, чтоб все знали о мыслях‚ которые меня сейчас тревожат. Мысли мои значительны, продуманы, в письме взвешены все за и против, события скрупулезно проверены (это особенно важно!), я отвечаю за каждое слово и вот отваживаюсь во всеуслышание обо всем этом поведать. Само собой разумеется‚ лицо, которому адресовано письмо, имеет полную возможность на него ответить. (Ходорович написала письмо Плющу, тот ей ответил – ей было опасно, ему нет). Ну а если лицо‚ которому написано письмо‚ ответить не может? Если руки у него связаны, а во рту кляп? Тогда письмо не пишут.
Но оно написано. И послесловие тоже. С какой же целью это сделано?
Начнем с послесловия. Из него ошарашенный французский читатель узнает, что Дзюба предатель, доносчик‚ янычар (а кто они такие? - спросит француз, не очень-то подкованный в истории Украины), что он служит и будет впредь служить палачам к тому же всем этим очень доволен‚ рад-радёшенек‚ что спас свою шкуру. Картина написана страшная, ничего не скажешь. Но кто он такой, этот самый янычар-предатель? Откуда он взялся? Как и почему родился культ его, почему люди так тянулись к нему? Что побудило Дзюбу обратиться с письмом к первому секретарю ЦК КП Украины П. Шелесту, письмом‚ которое стало потом книгой? И кто все эти люди? Светличный‚ Сверстюк ‚Мороз, Стус‚ Павличко, Коротич‚ Франко, Холодный? Кто‚ наконец, этот таинственный Стенчук, автор книги "Що і як відстоює І. Дзюба?", человек которого никто и никогда в глаза не видел? Лес имён! Поток непонятных событий... Выступление на вечере памяти Симоненко (а он кто такой‚ опять-таки спросит француз), в кинотеатре "Украина", в Бабьем Яру? Что значит "східняки" и "західняки"? Почему так страшно, что Драч может превратиться в Дмитерко? Опять-таки, кто они такие? Да простит меня украинский, на этот раз читатель, но француз в этой каше имен‚ предательств и янычар просто ни черта не поймет. Не будем щадить автора предисловия, не для француза он его писал, а для самого себя. Ну и для нас заодно. Вот видите какой я принципиальный и бескомпромиссный. Знайте!
Для этого же, а не для чего-нибудь другого, написано и открытое письмо. Опять же, смотрите, как здорово умею я отхлестать человека по щекам, и не просто так, а высококультурно, по-научному, с цитатами, примерами из истории Украины.
Да! И я похолодел, когда прочитал покаяние Дзюбы. Еще страшнее мне стало, когда увидел его подпись под книгой «Грани кристалла». Трагедия! И не только украинского народа. Всех нас. И меня лично. Трагедия русского человека, прожившего всю жизнь на Украине и полюбившего её. И Ивана Дзюбу тоже. И до сих пор любящего‚ несмотря ни на что. Я не оправдываю, но и не отворачиваюсь от него... Потому что в первую очередь, это трагедия Ивана Дзюбы. Человека...
Прочитав его покаяние, я с ещё большей силой возненавидел, нет, не Дзюбу, а систему, которая сумела сломить его. Казалось, нет такой силы, которая могла бы это сделать. А вот нашлась. Безжалостная‚ жестокая, циничная.
Как же все это могло случиться?
Я помню собрание "представителей киевской интеллигенции" в Октябрьском зале где-то летом 1963 года. И помню Ивана, сбежавшего из туберкулезной больницы, где он тогда лечился, специально, чтоб подняться на трибуну и разложить на обе лопатки поочередно‚ всех членов президиума‚ сидевших за длинным столом налево от него. Всех Козаченок и Збанацких во главе с побелевшим от гнева "лучшим комедиографом страны и первым борцом за мир" Корнейчуком.
Такое не забывается.
Я помню, что говорил Эренбург, когда прочитал "Интернационализм...", как разводил руками Твардовский - "нет, есть еще порох в пороховницах!" - люди, которые, казалось, вряд-ли не будут спать ночами от того, что на Украине мало украинских школ.
Я знаю, как боясь глядеть в глаза Дзюбе, один за другим поднимались на заседании Президиума Союза Писателей все члены этого Президиума и говорили "Мы, правда, "Интернационализма..." не читали, но книга эта антисоветская и клеветническая", а потом единогласно проголосовали за исключение. И знаю, кроме того, что только два или три члена этого самого Президиума не подходили в свое время к Дзюбе и не говорили "Молодец! Спасибо!". И про одного поэта тоже знаю (фамилию не скажу, он еще там), как в одном учреждении его спросили кто ему дал почитать "Интернационализм...", он ответил: "Человеком этим был Павло Тычина… Только он не дал, а сказал – читай у меня, ТАКИЕ книги не даются..."
Разве можно такое забыть?
Я помню Дзюбу в Бабьем Яру, я стоял рядом. Люди плакали и говорили: "Святой человек..." И вот сейчас он распят, выставлен на поругание. Видали святого? Ха-ха... Почитайте его книжицу, увидите, какой он святой. И мы читаем "книжицу", ту самую, что издана в издательстве "Украина", что рядом с КГБ.
Подписать книгу‚ которую ты не написал, которому самому противно в руки взять, в этом и есть трагедия. Но так ли уж порядочно, вместо того, чтобы отбросить её в сторону, зная, что это грязная, провокационная стряпня, начать её читать и перечитывать, смакуя, делать выписки из неё, на полном серьёзе вступать в полемику не с Дзюбой (там только его подпись), а с теми самыми Стенчуками, написавшими книгу (кто кроме Стенчуков, может так безграмотно‚ соткав из штампов, написать эти "Грани кристалла" (название-то‚ название чего стоит!), а под конец ещё плюнуть распятому в лицо цитатами из Шевченко; - вот тебе и духовным твоим пастырям, кагебисту Никитченко, Щербицкому, Козаченко. До чего же лихо! Шевченко-ж Шевченко, да по голове! И раз! И два! И три! Получай, "пане Дзюбо!" (В советской терминологии "пан", "господин" считается особенно оскорбительным).
Дзюба отрёкся от себя. "Нет того Дзюбы, которого вы знали, есть другой Дзюба" - написал он в своем покаянном письме. Я единственный здесь на Западе, человек который видел этого "другого Дзюбу" на следующий день после его освобождения. На всю жизнь запомнил я этот день. Мы обнялись и расцеловались. Какое счастье! Жив, жив, не убили! Он был бледен, осунулся, но как всегда спокоен и трогательно внимателен - будто это я вернулся из тюрьмы... Я не задавал главных вопросов (сегодня слишком рано‚ слишком болезненно, думал я, а потом оказалось поздно, я уехал) я только позволил себе прочесть ему свою статью, или очерк, "Иван Дзюба, каким я его знаю", отобранную потом кагебистами во время обыска. Он молча выслушал потом взглянул на меня и сказал: "Вы написали о своем идеале. А идеалы всегда идеализируют"... Потом гуляли по Царскому Саду и он говорил, больше обо мне, чем о себе ("видите, видите - слышу уже я, - ничего хорошего о себе и не мог сказать! "), о том, как бы и мне не узнать вкуса тюремной похлебки, о том, что в тюрьме может выжить только тот, кто умеет люто ненавидеть, а он, мол, и в конвоире пытался увидеть человека.
Мне не пришлось отведать тюремной похлебки. Никто мне не выкручивал руки за спину, не кричал "раскалывайся, падло!" Мне кажется, что я бы не раскололся, вел бы себя достойно, но это мне только кажется. А на самом деле? Может и... Я тоже невольно ловлю себя на том, что в следователе я видел не только тупую‚ исполнительную машину, но и человека‚ слушал его "трёп" о рыбалке‚ сам вспоминал войну, забывая, что все эти "милые разговорчики" и есть его работа (умеет же найти подход!) и за это-то он и получает своё немалое жалованье. "Именно этого опасайтесь, - говорил мне потом Синявский – большие они теперь мастера на убедительные, дружеские ‚ интеллигентные разговоры..."
Нет, в тюрьме я не сидел. И каким образом выдавливаются признания, не знаю. А не зная, не берусь быть судьёй. Выносить приговоры. На это надо иметь право.
Плющ сидел. Знает почем фунт лиха. А потому верит в своё право быть судьёй. И выносить смертные приговоры. А заодно и глумиться. И не жалеть на это ни времени, ни бумаги, рыться в книгах, подбирать цитаты, рассказывать о разных писанках, как хорошо на Западе и плохо у нас, вспоминать Ленина, что он там о Швейцарии говорил. И ни разу, выбирая и подбирая цитаты похлеще, не задумался он о том, а каково же сейчас в Киеве, раздавленному, заброшенному всеми Дзюбе, что творится на душе у человека‚ перед которым он когда-то сам преклонялся. Гордого, непреклонного, а сейчас поверженного. Чем же ему угрожали? Какими тисками схватили за горло? Что вынудило его отречься от самого себя и всю жизнь жить с сознанием содеянного? Ведь это же не Собко, не Драч, не вьющийся ужом Коротич. Нет, такой же Собко! Такой же Коротич! Ему б пайку хлеба, да потолще! "Ну, пидвищуть платню‚ ну, стане членом ЦК КПУ" - плюет в глаза скованному по рукам и ногам Дзюбе‚ разъезжающий по всему миру, выступающий со всех прогрессивных трибун Плющ.
Ивана Дзюбу - нашу надежду и гордость - сломили. Это наше горе. Можно ли с ним примириться? Трудно. Но украшал ли когда-нибудь кого-нибудь плевок в поверженного, который даже стереть его не может? Я знаю, Плющ не христианин, он марксист, значит добро стоит у него не на первом месте, но честным, я думаю, даже Маркс был, а обвинять человека в прямом доносе на людей (мне, мол, говорили…), да еще в печатном виде, не проверив это десять, двадцать раз, по меньшей мере, не честно. Даже по отношению к врагу надо оставаться благородным. А Дзюба для Плюща сейчас главный враг, ни о ком он такого еще не писал, по-моему, даже с кем-то из гитлеровцев сравнивал.
Я не оправдываю Дзюбу - измену трудно оправдать - я оплакиваю его. Оплакиваю свой идеал.
Поэт Василь Стус, сидящий в Пермском лагере и не сломленный до сих пор, свое строгое‚ непримиримое‚ но проникнутое скорбью письмо к Дзюбе заканчивает словами: "Я й съогодні не можу одвернути од тебе свого погляду. І через те я тужую пригадати твое підзабуте лицарське обличчя - і в очах мені стоять сльози..."
Вырванный из сумасшедшего дома, познавший сладость свободы Плющ свое письмо расставшемуся с тюрьмой, но не обретшему свободы Дзюбе, кончает так: "Схаменіться ‚Дзюбо, (думаю, что раньше он называл его Иван Михайлович)‚ зупиніться, не гвалтуйте свою матір, не точіть з її ребер кров. Бо "навіки проклянетесь своїми синами"…
Слез тут нет... Одни проклятья, одна злоба...
А я свои слезы уже пролил. На Плюща не осталось, которого я когда-то знал, такого человечного. Неужели же обретенная свобода заменяет эти, такие высокие, такие нужные в жизни качества чем-то другим?
А Дзюбе хорошо... Сидит себе, ждёт, когда его членом ЦК назначат и в ус не дует, не знает как его тут бывший друг отчехвостил.
Виктор Некрасов
2.2.77 Фонтенбло