Сегодня и тридцать лет назад

То, что происходит сейчас на советских литературных верхах, знаменательно и в какой-то степени закономерно.

Появление в печати имен Гумилева, Набокова, ахматовского «Реквиема», ожидаемый в «Новом мире» «Доктор Живаго» — все это не могло не вызвать кое у кого смятения. Причем эти «кое-кто» не просто писатели, а люди, имеющие непосредственное отношение к руководству.

Происходящему надо дать отпор.

И Владимир Карпов, руководитель Союза писателей СССР, 28 апреля на пленуме правления Союза говорил прямо о том, что появление такого рода публикаций вызвало живую дискуссию, и не только в литературных кругах. Он считает, что процесс зашел слишком далеко. Печатая в журналах стихи Гумилева и прозу Набокова, надо соблюдать все-таки определенную дистанцию. Дав им дорогу, нельзя перечеркивать все сделанное советской литературой за последние 70 лет...

Еще резче говорил об этом на пленуме Союза писателей РСФСР Юрий Бондарев. Приравнивая все происходящее сейчас в литературе к тому, что было в первые месяцы Отечественной войны — т. е. враг наступает, надо обороняться, — он призывает к «Сталинграду». Нужен «Сталинград» — единственный выход!

И сказал это писатель, на своем горбу вынесший все тяготы войны.

Не знаю, кто является истинным вдохновителем появления в печати некогда запрещенных писателей; не знаю, кто и поддерживает Ю. Бондарева, но нечто подобное происходило тридцать лет тому назад, в 1957 году. Любопытно вспомнить.

Как зеницу ока храню я книгу Е. В. Вучетича «Художник и жизнь». Того самого Вучетича, монополиста монументальной скульптуры, прославившегося своим «Солдатом-освободителем» в берлинском Трептов-парке и многофигурным мемориалом на Мамаевом кургане. Книга его — документ эпохи, потому и храню ее как зеницу ока.

Вучетич вспоминает в ней события 1957 года. Напоминая о выступлении Н. Хрущева на XX съезде, пишет:

«Что ж, однако, произошло в гуще жизни?

Неверно поняв партийную постановку этого вопроса, кое-кто из наших деятелей культуры под флагом борьбы за якобы попранную правду стал проводить линию прямого очернения нашей советской действительности. Обстановка осложнилась напряжением.

И встревоженный, поехал я тогда к маршалу Чуйкову, к человеку, в достаточной степени разбирающемуся в сложных вопросах искусства.

До поздней ночи, помню, рассказывал я ему обо всех наших делах. Он внимательно меня выслушал, потом сказал:

— Если все, что ты рассказываешь, правда, партия будет на вашей стороне, ребята.

— Но вы посмотрите, что творится вокруг, — настаивал я.

— Спокойно, — пробасил Чуйков, — а ну-ка без паники.

— Что же нам делать, Василий Иванович?

— Стоять насмерть! — ответил мне легендарный маршал.

Мне сразу стало легче...»

Дальше Вучетич вспоминает историческую встречу на даче с руководителями партии летом 1957 года.

«Слово взял Никита Сергеевич. Был он распален до крайней степени. Я, как и все, слушал, затаив дыхание.

— Мы за критику! — провозгласил Хрущев. — Мы — за здоровую, деловую критику, помогающую нашему росту! Но мы не позволим под видом критики чернить нашу советскую действительность! Не позволим!! — и ударил по столу кулаком.

В этот момент произошло нечто неописуемое. Синхронно со взмахом руки над головами сидящих ударил страшенный гром и хлынул тропический дождь.

Никита Сергеевич, сверкая глазами, наполненными огнем благородного негодования, стоял посреди этого апокалипсиса какой-то совсем другой, выросший до огромных масштабов.

Рядом со мной сидели скульптор Азгур и композитор А. Новиков. Их лица сияли, глаза искрились громадной человеческой радостью.

— Ну что, пришел, наконец! — шепнул мне Новиков.

— Кто пришел? — спросил я.

— Настоящий! Вот кто.

Мне хотелось вскочить и орать: «Славу... Может быть, я это делал. Может быть, это вместе со мной делали все остальные». Овация длилась бесконечно долго.

Когда, наконец, все начали шумно усаживаться, я посмотрел в глаза моих товарищей и у всех прочел одно и то же:

«Пришел большой, пришел гуманный и мудрый!»

А через несколько дней посреди ночи позвонил Чуйков:

— Евгений?

— Здравствуйте, Василий Иванович.

— Ну, так скажи, сильна наша партия или нет?

— Еще бы, Василий Иванович!

— Тогда вот что. У тебя остался еще итальянский мрамор?

— Есть, конечно, Василий Иванович.

— Почему «конечно»?

— Потому что специально для этой цели еще с 43-го года храню.

— Для какой, для «этой»?

— Сами знаете, Василий Иванович, для какой...

— Знаю, знаю... Не затягивай только.

— Не затяну, Василий Иванович».

Приведенные строки взяты из последней главы книги Вучетича, озаглавленной «О портрете, который еще не создан».

Книга вышла в 1963 году. В 64-м Хрущева прогнали. И мечта скульптора — изваять портрет «человечнейшего человека», так полюбившегося народу, так и не осуществилась. А повороты судьбы, не лишенные юмора, привели к тому, что портрет этот, уже на могиле Хрущева, сделал Эрнст Неизвестный, тот самый, которого Никита так распекал на выставке в Манеже.

Со дня этих событий, с такими темпераментными рассказами Вучетича, прошло тридцать лет. Много утекло воды с тех пор. Сменилось три «царя», назовем их так, «воцарился» четвертый. Началась новая «оттепель», именуемая «перестройкой». Стиль руководства, по сравнению с хрущевскими временами, несколько изменился. Горбачева не принято открыто называть «гуманнейшим и мудрейшим», портретов и бюстов его мы еще не видали, но что-то общее с событиями 1957 года есть. Если не до конца веришь, то во всяком случае пытаешься верить в то обнадеживающее, что происходит. А кому-то это поперек горла. Призывы Чуйкова «Стоять насмерть!» и бондаревский «Нужен второй Сталинград!» очень напоминают друг друга.

ВИКТОР НЕКРАСОВ