Статьи о Викторе Некрасове и его творчестве
Дмитрий Сеземан
Дмитрий Васильевич Сеземан (1922–2010) — переводчик, литературовед, публицист и мемуарист.
Родился в Хельсинки, с 1924 года рос в Париже. Его семья была близка с Мариной Цветаевой, а сам Дмитрий в юности стал ближайшим другом её сына, Георгия Эфрона (Мура).
В 1937 году вместе с родителями-репатриантами приехал в СССР. В 1939 году родители были арестованы и расстреляны. В 1943 году, будучи студентом ИФЛИ, Сеземан был осужден на 5 лет лагерей. После ГУЛАГа добился отправки на фронт, участвовал в Великой Отечественной войне и дошел до Берлина.
После войны окончил МГУ, вошел в Союз писателей СССР. Переводил на французский язык русскую классику и советскую прозу (К. Паустовского, Ю. Домбровского, А. Битова).
В 1976 году во время командировки во Францию отказался возвращаться в СССР. Жил в Париже, став заметным автором «третьей волны» эмиграции.
Активно сотрудничал с Радио «Свобода», газетами «Русская мысль», «Новое русское слово» и журналом «Континент». Входил в парижский круг русскоязычных литераторов (В. Максимов, В. Некрасов, Е. Эткинд). Автор автобиографических книг «В Москве все спокойно» и «Исповедь чужака», ставших ценным свидетельством о судьбах советских невозвращенцев и предвоенной сталинской эпохе.
Скончался в Париже на 89-м году жизни.
Трагедия поколения
(о новом издании книги Виктора Некрасова «Сталинград»)
стр. 5 (увеличить)
Находящемуся на излечении в киевском госпитале Виктору Некрасову врач рекомендовал для упражнения раненой руки ежедневно писать письма любимой девушке. В то время подходящего адресата не оказалось, и выздоравливающий Некрасов написал нам всем. Написал книгу «Сталинград».
То были 45–46-й годы, время, о котором Пастернак писал: «Хотя просветление и освобождение, которых ждали после войны, не наступили вместе с победою, как думали, но все равно, предвестие свободы носилось в воздухе все послевоенные годы, составляя их единственное историческое содержание». Появление некрасовской книги на какой-то слишком краткий миг укрепило в нас это ощущение. Когда сейчас анализируешь эту вещь, то становится ясной, почти очевидной та, скажем, антисталинская направленность её, которая уже тогда не ускользнула от бдительного ока редакторского племени. Но я берусь утверждать, основываясь на собственных воспоминаниях о том времени, что сильнее всего на читателя книги Виктора Некрасова подействовало ощущение правды.
Ведь так, как говорится, исторически сложилось, что в русской литературе, в отличие, скажем, от испанской или немецкой, именно правда стала эстетической категорией, а не только моральным долгом. Вот почему какой-нибудь Константин Симонов, также писавший о войне, никогда не вошел и не войдет в литературу, достойную этого названия. Ему кажется, что достаточно подражать эпическому тону повествования Толстого. Но нам-то ясно, что без той пронзительной правды, которая поражает нас в каждой толстовской фразе, эти стилистические забавы не более как пустая, бесплодная и для любителя литературы оскорбительная игра.
А вот Некрасов с первой строчки своего романа возвращал нам надежду на то, что после страшнейшей из войн, в которой он победил, русский народ, наконец, обрел право на истину. «Приказ об отступлении приходит совершенно неожиданно». И фраза-то неожиданна, как тот приказ, и то, что приказ об отступлении, — не часто читалось, и это настоящее время «приходит», вводящее читателя в действие, здесь и сейчас, и как бы напоминающее о пристрастии автора к хэмингуэевской сиюминутности. И люди, чьи образы, созданные Некрасовым, — Керженцев, Валега, Чумак, Ширяев — живут, воюют и выигрывают войну. Они, а не генералиссимус. И картины войны, страшные и правдивые, как этот убитый солдат, на губе которого ещё дымится приклеенный окурок.
Историки литературы расскажут, как по мере сил редакторская братия постарается искалечить роман, как название будет переделано из «Сталинграда» в «Окопы Сталинграда», потому что надо бы, видите ли, показать, как у себя в Кремле товарищ Сталин создает гениальные стратегические планы. И как потом, после XX-го съезда тот же редактор или другой, какая разница, будет умолять Некрасова вообще убрать всякое упоминание о проштрафившемся вожде — как рассказывает сам Виктор Платонович в послесловии к нынешнему изданию.
Прежде всего, издание это было необходимым, потому, что оно восстанавливает текст таким, каким его написал автор, а не таким, каким его сделали чиновники от литературы. Во-вторых, оно необходимо потому, что давно уже книга в СССР запрещена, внесена в какие-то списки, из библиотек изъята. «Говорят, — пишет Некрасов в послесловии, — только в Лефортовской тюрьме сохранилась». И наконец, этому изданию придаст особую ценность авторское послесловие. Не побоюсь сказать, что по живости, сжатости, эмоциональному заряду — это один из лучших некрасовских текстов последних лет.
По поводу романа «В окопах Сталинграда», разделившего его жизнь на две равные части, (он вышел 35 лет назад, когда ему, Виктору Платоновичу было как раз тридцать пять) автор — на каких-нибудь пятнадцати страницах — обозревает всю свою жизнь, взглядом удивительно ясным, всегда к себе беспощадным. Сколько людей его поколения узнают себя в «мальчике из интеллигентной семьи», выросшем на любви к прекрасному и отвращении ко всяческой несправедливости, бредившем Художественным театром, Станиславским и Михайлом Чеховым, архитектурой и живописью, читавшем взахлеб «Прощай, оружие!», и твердо уверенном, что при помощи благородства и красивых чувств можно без труда построить вселенское счастье! Сколько из нас простодушно, как и молоденький Вика, рукоплескали всяким там челюскинцам и папанинцам, полетам и перелетам, одесским лестницам и чапаевским тачанкам! Сколько из нас, почему-либо пощаженные кровавой мясорубкой двадцатых-тридцатых годов, жили в каком-то беспечном и, как мы теперь знаем, преступном неведенье! «Что творилось на селе, — пишет Некрасов, — знали больше понаслышке, хотя иной раз и видали подводы, забитые трупами»...
И вот — война, трудная, страшная, открытая глаза, с такой редкой честностью описанная Некрасовым. Война выиграна. «Победителей не судят, — пишет Некрасов. — Увы, мы простили Сталину все: коллективизацию, 37-е годы, расправу с соратниками, первые дни поражения. И он, конечно же, понял теперь всю силу народа, поверившего в его гений. Понял, что нельзя его больше обманывать, что только суровой правдой в глаза можно его объединить, что к потокам крови прошлого, не военного, а довоенного, возврата нет. И мы, интеллигентные мальчики, поверили в этот миф и с чистой душой, открытым сердцем вступили в партию Ленина-Сталина». И дальше Некрасов пишет: «Тридцать лет в партии, самой жестокой, самой трусливой, сильной, беспринципной и растленной в мире!»
Некрасов вспоминает, как его, воина-освободителя, встречали и поили в Польше. И дальше: «Я не знаю, что и с кем пьют сейчас советские офицеры расквартированных в братской Польше дивизий. Не знаю, о чем они думают, о чем они говорят, раздавливая свою очередную поллитровку. Но я знаю твердо: собутыльником их никогда не будет поляк». Или об Афганистане. «Наш березовый колышек стал оккупантом. Это он жжет напалмом деревни, отравляет газом. Я жадно расспрашиваю людей, приезжающих из Союза: что говорят дома об Афганистане, Польше? Разводят руками. Большинство ничего не говорит, не знает. Радио глушат, газеты врут».
Для Некрасова, как и для многих, военное время было прекрасным временем. Не потому что убивали, а потому что на той стороне был настоящий враг, а не придуманный, и товарищи были подлинными и стало возможно ненавидеть, не кривя душой, и любить, не таясь. Об этом времени, об этой внутренней свободе, об этом четырехлетнем перерыве он вспоминает с тоской. И об армии — армии Керженцева, Валеги, Чумака. «Сейчас, — пишет Некрасов, — она покрыла себя позором. Для афганца — она теперь то же, что была для нас когда-то паучья свастика, она — символ порабощения. На книжной полке, — продолжает Некрасов, — у меня в Париже висит фотография, обошедшая в свое время все журналы мира. На ней молоденький советский танкист в Праге в незабываемом 68-ом году. Закурил в своей башне, смотрит на незнакомый, такой чужой ему город, на людей, которых он пришел то ли освобождать, то ли защищать, то ли покорять, и мальчишеский лоб его наморщен, и во взгляде только недоумение, растерянность и мучительно бьющаяся мысль: „Зачем я здесь, зачем?”»
Бесконечно печальной иронией звучат заключительные строки этого послесловия: «Враг будет разбит. Победа будет за нами. Но дело наше оказалось неправое. В этом трагедия моего поколения. И моя в том числе».
Виктор Некрасов. Сталинград. Посев. 1981.