ГлавнаяСофья МотовиловаВиктор КондыревАлександр НемецБлагодарностиКонтакты


Биография
Адреса
Хроника жизни
Семья
Произведения
Библиография
1941—1945
Бабий Яр
«Турист
с тросточкой»
Дом Турбиных
«Радио Свобода»
Письма
Документы
Фотографии
Рисунки
Экранизации
Инсценировки
Аудио
Видеоканал
Воспоминания
Круг друзей ВПН:
именной указатель
Похороны ВПН
Могила ВПН
Могилы близких
Память
Стихи о ВПН
Статьи о ВПН
Фильмы о ВПН
ВПН в изобр.
искусстве
ВПН с улыбкой
Баннеры

Воспоминания о Викторе Платоновиче Некрасове

Инна Гофф

Гофф Инна Анатольевна (24 октября 1928, Харьков — 26 апреля 1991, Москва) — писательница (прозаик, поэт), известна как автор текста песни «Русское поле». Жена поэта К. Я. Ваншенкина.

Родилась в семье врача-фтизиатра (Анатолия Ильича Гоффа) и преподавателя французского языка. Летом 1941  года из осажденного Харькова семья эвакуируется в Сибирь — в г. Томск.

После войны поступила в Литературный институт имени М. Горького, на семинары поэта М. А. Светлова. Затем сменила направление и перешла на семинар к прозаику К. Г. Паустовскому.

Первый успех пришёл к ней в 1950 году. На 1-ом Всесоюзном конкурсе на лучшую книгу для детей Инна Гофф получила первую премию за повесть «Я — тайга». Не меньший интерес вызвала и повесть «Биение сердца» (1955). Вскоре вышла книга «Точка кипения» (1958), в которой рассказывается о работниках подмосковного химкомбината. Критики отмечали живость языка, увлеченность, знание материала. В 1960 году был напечатан большой рассказ «Северный сон». В 1961 году вышел цикл «Очередь за керосином», в 1963 году — роман «Телефон звонит по ночам». В них воспроизведены детские и юношеские впечатления о нелегких военных годах.

Инна Гофф мастерски владела жанрами рассказа и повести. Череда образов, живых человеческих характеров проходит в произведениях писательницы «Чарли, брат Мани» (1967), «Медпункт на вокзале» (1976). Инна Гофф писала о нелёгком, но прекрасном мире, в котором живут её герои. Чувство юмора, необычность, непосредственность взгляда, неподдельный интерес проявляются в каждом её произведении («Не верь зеркалам» (1964), «Истории Насти Стекловой» (1973)). От истинно народных образов, от ярких речевых особенностей автор переходит к элегантной, элитарной прозе: цикл «Рассказы — путешествия», «Как одеты гондольеры» (1967) — о путешествии по Италии, «На семи мостах» (1969) — мемуары о Карелии, «Знакомые деревья» (1971) — зарисовки из Подмосковья. В 1971 году вышел ещё один цикл «Рассказы — исследования».

Неожиданно сменив в молодости свой поэтический путь на прозу, Гофф все же не перестала писать стихи. Долгое время свои стихотворения она писала «для себя». Лишь благодаря М. Н. Бернесу, Я. А. Френкелю и Э. С. Колмановскому, появились замечательные песни на стихи И Гофф «Ветер северный», «Август», «Когда разлюбишь ты», «Я улыбаюсь тебе», «Поле, русское поле».

Вика

«О Викторе Некрасове. Воспоминания (Человек, воин, писатель)». — К. : Український письменник, 1992, стр. 68—73

Только он мог носить это короткое, из детства пришедшее имя. Только он, Виктор Некрасов, мог придать этому имени, несколько инфантильному, женственному, мужское значение.
И когда я потом встретилась на страницах одной книги с Викой Конецким — душа отпрянула, словно от плагиата.
Обаяние мужества. В его облике и в его прозе. Оно действовало гипнотически, равно на мужчин и женщин. Он предпочитал общество мужчин, нечто среднее между окопным братством и рыцарским орденом. Впрочем, и с женщинами дружил тоже. Двух я знала. Это были милые, очень интеллигентные женщины, достойно несущие груз повседневных забот. Они его боготворили. Он отвечал им нежной привязанностью.
Не знаю другого человека, в ком потребность любви была бы столь сильной и неутолимой. В Некрасове эта потребность была сродни кислородному голоданию. Друзья,— они тянулись сквозь всю его жизнь, часто с детства,— щедро одаряли его своей любовью. Иногда он влюблялся сам. Но, в отличие от сильного, ровного пламени дружбы, такая внезапная его влюбленность так же внезапно и гасла. И тогда недавний кумир уподоблялся тому, кто всерьез бы принял чеховское: «Если тебе понадобится моя жизнь, приди и возьми ее...»
Нет, Некрасов не готов был внутренне отдать свою жизнь тому, кто уже собирался прийти и взять...
Самой сильной любовью его была Зинаида Николаевна. Мама. «Правда, у меня хорошая мама?» — часто спрашивал он. Вопрос-утверждение.
Небольшого роста, полноватая, в очках, в панаме, постоянно с книгой в руках — такой я ее помню.
Внимательные глаза. В голосе нестарческая энергия.
Как-то зимой в Малеевке, где мы оказались одновременно, я рассказывала ей о Франции, откуда мы с мужем недавно вернулись. Подошел Некрасов.
— Вика, в июне мы едем в Париж,— объявила она. Как о деле решенном.
— Хорошо, мама,— сказал он.
Не стал говорить, что это сложно. Почти немыслимо в ее возрасте — ей шел восьмой десяток. Кто пустит?!
«Хорошо, мама...»
Вместо бессмысленных споров и обсуждений, в которые я пустилась бы на его месте. Это надолго стало мне уроком.
«Не надо спорить со стариками»,— сказал поэт. С любимыми стариками,— добавлю я.
У себя дома, в Киеве, он скажет одному из своих друзей, прислушавшись к легкому шарканью за дверью: — Неужели наступит день, когда э т о г о не будет?!
Его интересовали люди. Он открывал их для себя, как открывают страны. Они с Ваншенкиным познакомились в Киеве, в мае пятьдесят четвертого. Он стал бывать у нас на Арбате. Часто заглядывал мимоходом. Я быстро собирала на стол, что есть. Всегда находилось, чем угостить, хотя не было ни холодильников, ни запасов — покупали, готовили и тут же съедали...
Он любил застолье — шумное, с разговорами, о жизни вообще, о литературной жизни в особенности. Любил спрашивать о ком-нибудь малознакомом:
— Что он за человек?
Живя в Киеве, ему трудно было ориентироваться в лабиринте московских отношений. И он доверял оценке друзей.
— Он полное дерьмо? — спрашивал он о ком-то, кто ему сильно не нравился.
Пожалуй, это самое грубое из того, что я от него слышала.
В нашей тесной квартирке в дни рождения мужа я устраивала мальчишники. Мы недавно обзавелись своим первым жильем, и мне, молодой хозяйке, нравилось приглашать гостей, угощать. И чтобы хвалили...
К слову сказать, за разговорами мой красивый продуманный стол быстро разрушался — молодые варвары, друзья студенческих лет, участники наших пирушек в общежитии, не страдали отсутствием аппетита и без разбора уничтожали все подряд (рубали — так это называлось у нас). Только Некрасов всегда замечал, что он ест, и отдавал должное моим кулинарным талантам. Похвала его выражалась иной раз лишь мимикой, глазами, поднятыми к потолку. В такие минуты он очень походил на итальянского киноактера Тото.
Узкое смуглое лицо с темными усиками. С чуть сентиментальным взглядом темных глаз. Его голос — баритон с теноровыми нотками, окрашенный бернесовской интонацией. Распахнутый ворот рубашки.
По своей натуре он был южанин. Его темперамент располагался южнее Киева. Может быть, ближе к Одессе. (К Марселю?) Интеллигентность переплеталась в нем с некой изящной раскованностью, почти с босячеством.
Мы с мужем были им пленены. И его к нам влекло.
Когда разговоры затягивались, он оставался у нас до утра.
Вспоминая о Некрасове, муж рассказал об одной из встреч. О том, как они были у Юрия Трифонова. Мне недавно попалось письмо, в котором Ваншенкин пишет мне,— я была в Томске,— о второй их поездке к Трифонову тогда же, зимой пятьдесят пятого.
«Едва я приехал вечером из пригорода, как вкатился Некрасов со своим боевым другом и сказал, что вас ждет Юрка Трифонов, которому он звонил.
Было девять часов. Ну, поехали к Юрке. Нины нет, полная беспомощность, никакой закуски. Опять съели все детские яблоки. Потом приехала Нина с концерта. (...). Виктор разругал Юркину повесть. Юрка обиделся, Нина вмешивалась в их разговор, что их обоих очень злило. (...). Потом Виктор поехал к нам ночевать».
Привожу этот отрывок из письма, живо передающий атмосферу тех лет, с прямотой суждений, скудностью быта, тягой к общению.
Мне кажется, он ценил во мне, что я не вмешивалась в мужские споры. В застольной беседе он отводил женщине отнюдь не первое место. Это не мешало ему, впрочем, интересоваться моим мнением о предмете разговора. А также и тем, что я пишу. К тому времени я была автором двух повестей и нескольких рассказов, опубликованных в журнале «Огонек».
Услышав, что я собираюсь вступать в Союз писателей, он вызвался дать мне рекомендацию. Всего их требовалось три, и одна, Катаева, у меня уже была.
Недавно я перечитала рекомендацию Некрасова... В ней он, в частности, пишет: «У Инны Гофф хороший глаз, она умеет видеть и умеет рассказать интересно об этом. Язык у нее ясный, простой, хороший... (...). От своего имени рекомендую принять Инну Гофф в члены Союза писателей СССР».
Подпись и дата — 21 апреля 1955 года.

Итак, умение видеть, простой, ясный язык... Перечитывая Некрасова, можно сказать, что для себя он ставил те же задачи.
Он не просто любил путешествовать. Это было его страстью с мальчишеских лет и осталось в нем до конца. Будучи вынужден покинуть свою страну, он, скучая по ней порой до сердечной боли, утешался тем, что может свободно ездить и смотреть... Недаром путевые заметки стали его излюбленным жанром. Но бывало и другое.
Мы жили тогда в высотном доме у Киевского вокзала, на бывшей Дорогомиловской. В нашей однокомнатной квартире на девятом этаже было полукруглое, почти во всю стену окно с низким подоконником. Из него открывался ничем не заслоненный вид на Москву, на ее крыши, башни и купола.
Некрасов, придя к нам сюда впервые, был поражен зрелищем, открывшимся его взору.
Старые домишки внизу, вокзальная башня с часами были уже в тени, но ослепительно сияло вдали озаренное заходящим солнцем высотное здание университета.
Вскоре и оно погасло, но расплавленная медь заката еще долго отражалась в стеклах домов.
Некрасов, молчал, стоя у окна, потом примостился на низеньком подоконнике.
Сказал:
— Я бы мог так просидеть всю жизнь!..
Однажды, я послала ему рассказ. Просила прочесть я, если понравится, передать в редакцию «Нового мира». Мы с Некрасовым не виделись перед тем года два.
Я знала об отношении к нему в журнале. К тому же в «Новом мире» попадались смелые по тем временам вещи. Рассказ назывался «Путейцы». Его написал Анатолий Кузьмин, товарищ моих школьных лет. Жизнь его сложилась нелегко. Семнадцатилетним был призван в армию. После войны стал шахтером,— незадолго перед тем в шахте погиб его отец. Многие годы жил на руднике, работал в сменах.
Одаренный человек, он не собирался стать писателем, и мне стоило немалого труда заставить его взяться за перо. Изредка свои рассказы он присылал мне. Некоторые потом были напечатаны.
И вот «Путейцы». Мне очень захотелось, чтобы этот рассказ прочел Некрасов. Даже если в «Новом мире» не напечатают... Все равно. Важно было знать его мнение.
Рассказ был о нелегком труде солдат-путейцев вскоре после конца войны. В одном взводе и даже в одном отделении служили недавние дети, получавшие «сахаром» вместо махорки, бывшим артиллерийский майор, разжалованный в рядовые после плена, отсидевший срок урка...
Тупой сержант, командир отделения, презрительно спрашивал майора:
«— Шпалу-то подымешь?»
И слышал:
«— Когда-то по две носил... в каждой петлице».
Юмор в рассказе соседствовал с грустью.
Ответ от Некрасова пришел скоро:
«Дорогая Инна!
Этот чудесный рассказ прочел тут же и, лежа па диване, смеялся. Завтра увижу Асю (она приезжает на несколько дней в Киев) и покажу ей. А дальше посмотрим.

Привет Косте. Вика».


(Aннa Самойловна Берзер, друг Некрасова. Работала в «Новом мире» редактором в отделе прозы).
И — Анатолию Кузьмину;
«...Вы написали превосходный рассказ. Постараемся тиснуть его в «Новый мир». Что получится, посмотрим. Читал с большим удовольствием.

Жму руку. В. Некрасов».


Обе почтовые открытки он отправил одновременно 27 сентября шестьдесят седьмого года.
Но «оттепель» сходила на нет, задул северный ветер. И в «Новом мире» рассказ не появился. Лишь спустя двадцать лет, в пору гласности, он был напечатан в еженедельнике «Литературная Россия» и даже отмечен среди лучших публикаций года.
С возрастом душа его не старела. Интерес к жизни не иссякал. В нем были даже какие-то черты остаточного детства, выражавшиеся в любви к игрушкам. Некрасов привозил их сыновьям своих друзей из-за границы.
Дети его друзей часто были его друзьями. «Мой московский друг, четырнадцатилетний Павлик»,— говорит он в своих записках «Месяц во Франции».
Старики, дети, солдаты...
Солдаты в особенности. Его сердце до конца оставалось с ними, полнилось нежностью к их стриженым головам. То была верность дням Сталинграда. Верность Валеге. И себе самому.
Над ним уже нависли тучи. К нему придирались, все ставя ему в вину. Даже его выступление на стихийно возникшем митинге в годовщину Бабьего Яра...
Под угрозой был выход двухтомника.
Он был возбужден. Но не жаловался. Он еще на что-то надеялся...
Некрасов до конца оставался самим собой. И за это его уважали. Даже те двое, что пришли к нему с обыском. Он рассказывал потом, как, не имея права выйти из дома, пока они не закончат, попросил одного из них сходить в книжную лавку, где ему был отложен однотомник Булгакова.
— И он, представьте, принес мне Булгакова, а заодно купил все, что я велел, — колбасы, кефира...
— Нет, что ни говорите, а люди меняются, — заключил он с невеселой улыбкой.
Мы часто вспоминали его. Иногда нам казалось, что он не уезжал.
Иногда — что он обязательно вернется. И он вернулся...

Москва, 1989.



  • Константин Ваншенкин «Ведь я знал его»

  • Константин Ваншенкин «Владимир Тендряков и Виктор Некрасов»

  • Константин Ваншенкин «Окопы Виктора Некрасова»


  • 2014—2020 © Международный интернет-проект «Сайт памяти Виктора Некрасова»
    При полном или частичном использовании материалов ссылка на
    www.nekrassov-viktor.com обязательна.
    © Viсtor Kondyrev Фотоматериалы для проекта любезно переданы В. Л. Кондыревым.                                                                                                                                                                                                                                                               
    Flag Counter