ГлавнаяСофья МотовиловаВиктор КондыревБлагодарностиКонтакты
`


Биография
Адреса
Хроника жизни
Семья
Произведения
Библиография
1941—1945
Бабий Яр
«Турист
с тросточкой»
Дом Турбиных
Письма
Документы
Фотографии
Рисунки
Экранизации
Инсценировки
Аудио
Воспоминания
Круг друзей ВПН:
именной указатель
Похороны ВПН
Могила ВПН
Могилы близких
Память
Стихи о ВПН
Статьи о ВПН
Фильмы о ВПН
ВПН в изобр.
искусстве
ВПН с улыбкой
Баннеры

Воспоминания о Викторе Платоновиче Некрасове

Паола Утевская

Паола Владимировна Утевская (14 сентября 1911, Одесса — 2001, Киев) — украинский прозаик. Член Национального союза писателей Украины.

В 1925 году окончила трудовую школу, в 1931 года — рабфак Киевского химико-технологического института, а в 1941 году — филологический факультет Киевского университета.
Участник Великой Отечественной войны 1941—1945 гг. В мае 1942 года она была контужена и тяжело ранена.
Награждена орденом Отечественной войны ІІ степени, медалями.

С 1945 по 1949 год — литературный консультант в «Лiтературнiй газетi», впоследствии работала в журнале «Вiтчизна».

Паола Утевская писала для детей разного возраста научно-художественные и исторические книги.

В послевоенные годы литературно-критические статьи и очерки Паолы Владимировны печатались в журналах «Вiтчизна», «Днiпро», «Радуга», «Пiонерiя», «Новый мир», сказки и рассказы преимущественно в журнале «Барвiнок».

Основые произведения:
  • «З чорного золота» (1960);
  • «Невмирущі знаки»;
  • «Правда, яка нагадує казку»;
  • «Квітковий годинник» (1962);
  • «Вода-мандрівниця, вода-трудівниця»;
  • «Дарунки зеленого друга: Оповідання»;
  • «Історія фарфорової чашки: Оповідання»;
  • «Костикова зелена республіка: Оповідання»;
  • «Вічні мандрівники» (1965);
  • «Оповідання про скляну ниточку» (1965);
  • «Таємниці твоєї кімнати».

    Мозаика

    «О Викторе Некрасове. Воспоминания (Человек, воин, писатель)». — К. : Український письменник. 1992, стр. 273—286

    О Викторе Платоновиче Некрасове вспоминают сейчас и еще долго будут вспоминать — и как о писателе, и как о человеке. Пишут о серьезных, подчас трагических событиях его жизни, о многом. Мне же хочется рассказать о каких-то внешне, быть может, незначительных эпизодах, свидетельницей которых я была, эпизодах, в которых проявлялись маленькие штришки того большого портрета, который я нарисовать не берусь.

    Давно, когда Виктор Платонович жил еще в Киеве и подчас совершал поступки, не сулившие ему ничего хорошего, меня часто преследовала мысль: читая биографию Пушкина, мы удивляемся его друзьям, не сумевшим предостеречь, уберечь его; ведь так когда-нибудь будут судить и Викиных друзей. И судить несправедливо. Окружение у него было более чем разношерстное. Были и настоящие друзья, честные, смелые, правдивые люди, искренне его любившие. Часто появлялись у Вики и новые друзья, которыми он увлекался, находя в них несуществовавшие в действительности достоинства, а потом то ли разочаровывался в них, то ли просто они ему надоедали, перестали быть интересными. Незыблемой была только дружба с Леонидом Волынским, Раисой Линцер, Игорем Сац, Исааком и Евой Пятигорскими, Анной Берзер, Владимиром Александровым, Михаилом Пархомовым, Иваном Дзюбой, Николаем Дубовым, Яней Богорад. Но сколько же было вокруг него и лживых, мелких душонок. Как мухи на мед, липли они к его имени, к его славе. Поощряли слабости, подчас губительные...

    Вика был не больно управляемым человеком. Волынского отличали холодноватый ум и железная логика. Вика любил и уважал своего друга, но часто ли прислушивался к его умным речам? А разве недостаточно считался он с Николаем Ивановичем Дубовым? Но присущий Дубову скепсис, сочетавшийся с внешней сдержанностью, при всей честности и абсолютной порядочности Николая Ивановича уж больно не совпадали с характером увлекающегося, ироничного, не раз бросавшегося очертя голову навстречу случайным людям Некрасова... Пожалуй, смелее других был Михаил Пархомов. Он не боялся «испортить отношения» с Викой и решался говорить ему горькую правду, на что не решались другие. Ну и что? Мы почти все были немного влюблены в Некрасова. Все бы мы, как говорится, подложили под него руки, да разве под такого подложишь? И пусть в будущем молодые поколения не упрекают друзей Некрасова в том, что они его не защитили, не спасли...

    Вика всегда прислушивался к литературным советам Игоря Александровича Саца и Владимира Борисовича Александрова. Это они обратили когда-то внимание на рукопись никому тогда не известного киевского автора Виктора Некрасова, на повесть «В окопах Сталинграда». Но, относясь к Сацу и Александрову с неизменным уважением, Вика во многих серьезных вопросах оставался при своем мнении.

    Вспоминаю эпизод, связанный с одним из приездов Владимира Борисовича в Киев, уж очень характерный для Вики.

    Среди киевской интеллигенции издавна принято угощать приезжих гостей... Киевом. В тот раз приехал из Москвы наш общий друг, Владимир Борисович Александров. Вика, загадочно улыбаясь, сказал, что едем на Аскольдову могилу. От Аскольдовой ротонды на следующую террасу ведет небольшая лестница. Вика торжественно сообщает:
    — А эта лестница — мой дипломный проект. Да, да — мой дипломный проект! За этим я вас сюда и привел, чтобы похвастать...
    Излияния наших восторгов прервал дождь. Спрятались в небольшом кафе «Чайка», а когда дождь прекратился, двинулись дальше.

    Перед нами большая клумба. На траве и листьях еще поблескивают капельки только что прошедшего дождя.
    Правда, красотища неописуемая? — с гордым видом хозяина произносит Вика.
    Соглашаемся. Я похвалила большую пунцовую розу распустившуюся посреди клумбы. Вика быстро нагибается закатывает холщевые брюки и большими прыжками устремляется к кусту, возится, срывая розу. Владимир Борисович обращается ко мне:
    — Если бы поблизости оказался милиционер и захотел бы призвать Виктора Платоновича к порядку, нам вряд ли удалось бы доказать ему, что «нарушитель» — писатель с мировым именем.

    Писатель «с мировым именем» торжественно преподносит мне цветок, с победоносным видом оправляет брюки, и мы отправляемся дальше вдоль Петровской аллеи.

    Владимир Борисович хохочет, а у Вики сосредоточенно важное лицо, и только в глазах искринки смеха.

    Серьезное лицо и смеющиеся глаза. Впервые я это заметила при нашей первой встрече, для меня нелегкой. И вот почему. Когда в журнале впервые были напечатаны «В окопах Сталинграда», особенно восхищались повестью бывшие «сталинградцы». Службу в армии я начала в Сталинграде. И, когда читала повесть Некрасова, была потрясена ее правдивостью. В те времена наша литература этим не отличалась. Я написала рецензию на повесть и подала ее в журнал «Днiпро». Не буду называть имен людей, отредактировавших мой опус, их уже нет в живых. Господь им судья, но отредактировали они ее с пристрастием, выбросив все положительные оценки и добавив немалую толику дегтя к немногим критическим замечаниям. К счастью, один абзац они так неудачно сократили, что каждому было ясно: выше была явно положительная оценка, тщательно вычеркнутая.

    Я была начинающим литератором и просто не знала, что нужно прочесть верстку, даже, кажется, не знала, что такое верстка. Когда журнал вышел, пришла, мало сказать,— в отчаяние. И вот случайно в редакции газеты «Радянське мистецтво», кажется, так называлась сегодняшняя «Культура i життя», в коридоре сталкиваюсь лицом к лицу с Некрасовым. Не очень задумываясь над тем, что делаю, я подошла к нему и, немного заикаясь, проговорила:
    — Вы — Виктор Некрасов? А я — автор рецензии в «Днiпрi»...
    Сказала и осеклась. Некрасов делает ужасно грозное лицо, а в глазах — смех.
    — Что же это они вас, уважаемый автор, так плохо отредактировали?
    Я пытаюсь что-то объяснить, сбиваюсь, а он, добродушно улыбаясь, говорит:
    — Да что вы оправдываетесь? Каждому все ясно... В будущем не будьте лопухом...

    С этого дня началась наша дружба. Долголетняя. Чего греха таить, бывало, что он загонял меня в угол, добродушно подтрунивал надо мной, и кончались подобные диалоги ставшим уже привычным: «Да что вы оправдываетесь!»


    * * *

    Всем, знавшим Некрасова, хорошо известна его привязанность к матери. Думаю, что секрет нашей с ним долголетней дружбы в том, что подружились наши мамы. Не могу похвастать тем, что ему всегда было интересно со мной. Не обольщаюсь. Но я была чем-то связана с Зинаидой Николаевной, и, по-своему, он в течение многих лет относился ко мне с исключительной теплотой. Теплыми были и полученные мной от него, уже из Парижа, из эмиграции, письма.
    Не помню, в каком году это было. Я не в ладах с датами. Вика с Зинаидой Николаевной только что вернулись из Ленинграда, где должны были снимать по его сценарию фильм. И ничего из этого не получилось, только было очень много обидного и горького.
    За столом собрались друзья. Зинаида Николаевна наивно рассказывает нам, как хорошо провели они в Ленинграде время:
    — Нас с Викочкой все очень хорошо принимали, и мы так веселились...
    Кто-то из присутствующих недоуменно хмыкнул. Вика, боясь, что при матери могут проболтаться о том, что было в Ленинграде в действительности, резко, раздраженно говорит:
    — Да, да! Нам было очень хорошо, мы очень веселились!
    Мы надеваем на лица улыбки и согласно киваем головами, продолжая слушать рассказы Зинаиды Николаевны.


    * * *

    Едем отдыхать и Ялту: Вика, Зинаида Николаевна в я. Путевку мне достает через Москву Вика. Позвонил моей маме и объяснил ей, сколь необходим мне отдых, послал телеграмму и Литфонд в Москву. Прекрасно понимаю, что нужна ему на подмогу. Но Зинаиду Николаевну я искренне любила. Это был исключительно порядочный человек. Слушать ее рассказы было очень интересно, особенно если они начинались словами:
    — У нас в Швейцарии...

    И вставали из ее рассказов картины жизни дореволюционной интеллигентской эмиграции, жизни люде», по нынешним нашим понятиям, быть может, очень наивных но бесспорно, благородных. Конечно, были там и другие, но ведь Зинаида Николаевна рассказывала о своих друзьях а в семье Некрасовых был принцип: дружить только с хорошими людьми, хотя, увы, иногда они очень в людях ошибались.

    Рассказы о политических спорах того далекого, дореволюционного времени Зинаида Николаевна пересыпала отдельными, вроде бы незначительными деталями, а в результате перед слушателями возникала красочная, богатая интересными характеристиками картина.

    Жили Некрасовы и в Швейцарии, и в Париже. У Зинаиды Николаевны менялся, теплел голос, когда она вспоминала свои прогулки с маленьким Викой по Булонскому лесу, рассказывала даже, во что он был одет, и сокрушалась: «Викочка совсем, ну, совсем забыл французский язык!»

    Не поверила бы она, о Господи, если бы кто-нибудь сказал ей, что вскоре придет страшное время, что ее Викочка станет эмигрантом и будет похоронен не на киевском Байковом кладбище рядом с ней, а в далеком Париже. А его киевские друзья по телевизору увидят надгробия, показанные одно за другим,— Бунину, Галичу, Тарковскому, а на одном прочтут: «Виктор Платонович Некрасов».


    * * *

    Однако вернемся почти на три десятилетия назад.
    Перспектива отдыха в Ялтинском доме творчества была более чем заманчивой, и я с удовольствием еду.
    Самолет прибывает в Симферополь уже в сумерки. Это 1960-й год, такси еще в диковинку, и достать машину — проблема. Вика отправляется на поиски машины. Обращайся ко мне:
    — Мать ни на шаг не отпускайте от себя...
    Я поняла: Зинаида Николаевна до конца жизни не потеряла любопытства к окружающим, и Вика боялся, что она может заблудиться, а главное:
    — У нас уважение к старикам больше в песне. Мать обратится к какому-нибудь подонку с самыми лучшими чувствами, а он ей нагрубит.
    И в течение месяца в Ялте, все время общаясь с людьми, он ни разу, ни на миг не упускал мать из поля зрения. Было у него тогда два основных занятия.

    Незадолго до своего отъезда в Ялту Вике попалась повесть Александра Ильченко «Франческа и Роман». Я ее не дочитала, но помню, там фигурировала история о встрече и, кажется, любви между советским матросом Романом и итальянкой Франческой. Позже, если я не ошибаюсь, был снят фильм по этой повести. Вика дал почитать ее Леониду Волынскому, и они решили снять фильм-пародию под названием «Паола и роман».

    Сценарий создавали на ходу. И так он был не похож на все написанное Волынским, и особенно Некрасовым, что позволю себе коротко передать содержание нашего фильма.

    Советская туристка Паола попадает с группой соотечественников в Италию. Дальше — Паола «оторвалась от коллектива», в восторге от западной «красивой» жизни. Разиня по природе, она не замечает, как вор Тото крадет у нее чемоданчик. Главная ценность находившегося в чемоданчике имущества — толстенный роман (мы для реквизита использовали том Большой Советской энциклопедии, сделав суперобложку с фамилией автора — С. Писательский). Книга переходит из рук в руки, и каждый читающий неизменно засыпает. Паола обращается к частному детективу, прося найти украденное. Большое количество пленки ушло на эпизоды погони детектива за вором. Роль Тото исполнял Некрасов (внешне он действительно был похож на известного итальянского комика Тото), роль детектива — Волынский, роль Паолы — ваша покорная слуга. А в массовках участвовали живущие в Доме творчества писатели. Американского миллионера играл Всеволод Иванов, светскую львицу — красавица Тамара Владимировна Иванова, патера, венчающего в конце фильма Паолу и Тото,— физик Шальников и т. д.

    Многие сцены были придуманы специально для Зинаиды Николаевны. Операторами были Вика, Волынский и я. Пленки было мало. И когда я вначале испугалась, что испорчу по неопытности, Вика меня успокоил:
    — Не бойтесь, этот аппарат рассчитан не на мудрецов. Вы, безусловно, справитесь...
    Один смешной трюк сменял другой. Чего там только не было! И хотя соавторы Некрасов и Волынский работали дружно вместе, их поведение было разным, как и характеры. Леонид Наумович привносил в фильм изящество отточенность отдельных сцен, а Вика — неуемную подчас детскую веселость, неистощимую изобретательность комичного и страстную увлеченность.

    Позже, когда фильм был закончен, он вызывал у зрителей, собиравшихся на домашние сеансы, приступы гомерического хохота, а когда через несколько лет я впервые пришла в гости к Эренбургам, произошла сцена, поначалу меня сильно сконфузившая. Еще в передней, снимая с меня пальто, Илья Григорьевич вдруг неудержимо расхохотался, еще громче смеялась Любовь Михайловна, а я стояла смутившись и ничего не понимая. Поняла лишь тогда, когда Любовь Михайловна буквально сквозь слезы проговорила:
    — Простите, но, глядя на вас, нельзя не вспомнить ваш фильм...



    Второе занятие в Ялте у Некрасова — писал «Киру Георгиевну». Увы, без того энтузиазма, с которым снимал фильм. А чтобы освободить себе время для работы, отправлял Зинаиду Николаевну со мной на прогулки, каждый раз напутствуя меня:
    — Если увидите, что мать устала, ни слова ей об этом. Мать этого не любит. Притворитесь, что устали вы и вам необходимо посидеть и отдохнуть.

    Однажды я собралась поехать во Фрунзенское. Это селение у подножия Аю-Дага еще недавно именовалось Партенит. Какому-то идиоту захотелось заменить название, корни которого уходят в глубь тысячелетий, а впрочем, после 1944-го года почти все названия в Крыму были изменены... Здесь, если верить мифу, был храм Артемиды, куда богиня перенесла Ифигению. Здесь происходило действие трагедии Еврипида «Ифигения в Тавриде».

    Об этом поселке и об этом месте писал Мыкола Зepoв:

            На скелях, де ламають дiрiт,
            За темною грядою Аю-Дага,
            Розташувала давня грецька сага
            Храм Артемiди,
            Перший Партенiт...

    Вот туда-то я и хотела поехать. Поехать не с шумной компанией, а в одиночестве, ибо следы античности вызывавшие у меня умиление, могли бы вызвать у других моих спутников чувство элементарной скуки.

    Спускаюсь от Дома творчества к пристани. Меня окликает Вика. С ним Зинаида Николаевна и Марк Поляков. Вика спрашивает, куда я еду, и решает:
    — Партенит отставить! Нечего быть занудой и щеголять эрудицией. Без этих фантазий! Едем вместе на Золотой пляж. Нам без вас будет скучно. Мы с Марком будем развлекать вас обеих...
    Каюсь, кажется, хорошо знала Вику, но «клюнула». Едем на Золотой пляж, Вика устраивает Зинаиду Николаевну и меня в одном месте, а сам с Поляковым отправляется на несколько часов достаточно далеко от нас, явно чтобы мы не мешали их беседе.
    На обратном пути назидательно говорит мне:
    — Ведь правда было интереснее, чем в Партените? Мы вас хорошо развлекали? Нужно слушаться старших...
    Мне остается в ответ только расхохотаться...



    П. В. Утевская, А. Сац, В. Б. Александров, З. Н. Некрасова, Р. И. Линцер, И. А. Сац, Коктебель, 1950-е
    Фотография Виктора Некрасова





    А. Сац, Р. Линцер, В. Александров, З. Н. Некрасова, П. Утевская, Коктебель, 1950-е
    Фотография Виктора Некрасова




    * * *

    До войны в Киевском строительном институте учились три друга-товарища: Виктор Некрасов, Леонид Серпилин и Сергей Доманский. Незадолго до войны Сергей женился на их общей приятельнице Евгении Александровне Гридневой. У них родилась дочь Ирочка. Сергей не вернулся с фронта — погиб в одном из последних боев Отечественной войны. А Женя всю оккупацию прокормила свою мать, Ирочку, Зинаиду Николаевну с ее сестрой Софьей Николаевной и их мать, Викину бабушку. Женя ходила в соседние деревни, как тогда говорили, «на менку», все, что могла, выменивала на продукты. Некрасов и Серпилин называли ее «Святая Женевьева».

    После войны жилось «Святой Женевьеве» нелегко. У матери — грошовая пенсия, у Жени — маленький оклад сотрудника отдела писем в одной из украинских центральных газет. Однажды Вика приходит к нам и усаживается на диван, поближе к моей маме. Они вообще дружили. Мой покойный отец был скульптор-авангардист, и родители были очень близки с братьями Бурлюками, с Кандинским, с Куприным. Вика любил слушать мамины рассказы об этих людях, живших в начале века в Одессе. Но на этот раз темой беседы были отнюдь не воспоминания о далеком прошлом, а день сегодняшний.
    Вика спрашивает:
    — Сколько стоит на рынке курица?
    Точно не помню тогдашних цен, но, допустим «пятьдесят рублей». Вика сосредоточенно задумался. Снова вопрос:
    — Ваша домработница связана с деревней?
    — Связана...
    — Так нельзя ли, чтобы Паола хоть раз в неделю заносила Жене купленную на рынке курицу и говорила, что это привезли родственники вашей домработницы из села?
    И тут же выкладывает на стол деньги на будущие покупки «дешевой птицы».
    Несколько месяцев дурачили мы Женю. Пишу об этом свободно — ни Жени, ни ее дочери уже нет в живых...


    * * *

    Воспоминания — как мозаика. Вот еще одно.
    Женя собирается с Ирочкой в Ленинград, в отпуск к родителям покойного Сережи. Ее свекор — известный ученый, Борис Иосифович Доманский. Он помогал Жене, но самолюбивая Женевьева как-то пожаловалась, что ей неприятно без копейки денег ехать к богатым родственникам. Накануне Жениного отъезда ко мне приходит Вика, сует мне пачку денег и заговорщицки говорит:
    — Завтра вы тоже приедете на вокзал, я уведу Женю из купе, а вы в сумку или в чемодан сунете ей эти деньги...

    Было время, когда Некрасов получал большие гонорары. «Окопы Сталинграда» издавались и переиздавались. И с какой же щедростью он и Зинаида Николаевна помогали всем нуждавшимся друзьям! А их было немало.


    * * *

    Когда в течение нескольких лет моя мать тяжело болела и я почти не выходила из дому, Вика часто приходил к нам. Однажды принес мне денег. Я растерялась: они действительно были мне нужны, но вернуть долг в обозреваемом будущем было неоткуда. Я сказала ему о этом. Он вспылил и вдруг произнес нечто совершенно на него не похожее:
    — А если бы вы были моей сестрой, вы тоже наговорили бы мне этих глупостей? Так вот: считайте себя моей сестрой...


    * * *

    У Зинаиды Николаевны было много чудачеств, пожалуй, возрастных. Но как часто поражала она нас трезвостью и здравостью своих суждений!

    Среди Викиных друзей она явно выделяла Ивана Дзюбу. Когда Вика с ним уходил куда-нибудь, Зинаида Николаевна была спокойна — знала, что ничего нежелательного с ними не произойдет.

    Вспоминаю первое появление Дзюбы в доме Виктора Платоновича...
    Столовая в квартире Некрасовых. Идет традиционное чаепитие. Когда я пришла, «аншлага» еще не было, но друзья, как обычно, появлялись один за другим.

    Во главе стола — Некрасов, а рядом с ним — Иван Дзюба. Кто бы ни вошел, Вика неизменно повторяет одну и ту же фразу:
    — Смотрите, вы знаете, кто это сидит рядом со мной? Это Ваня Дзюба! Тот самый Ваня Дзюба, который смелее и порядочнее всех нас! Тот самый Ваня Дзюба, который в кинотеатре «Украина» призывал людей протестовать против начавшихся арестов...

    Это было в 60-х годах. В кинотеатре «Украина» был устроен просмотр фильма Параджанова «Тени забытых предков». Перед началом сеанса на сцене за столом собрались авторы фильма: режиссер Параджанов, художник Якутович, оператор Ильенко, исполнитель главной роли Иван Миколайчук и другие. Их поздравляют, преподносят цветы, говорят хорошие слова. Говорят искренне, взволнованно, ведь фильм действительно замечательный. Одна из художниц осталась без цветов. Поднявшийся на сцену Дзюба преподносит ей небольшой букет, а потом обращается к залу и говорит о том, что в стране снова начались репрессии, что честные люди не должны молчать... В зале шум. Кто-то предлагает всем, кому не безразлично происходящее, кто протестует, подняться с места. Поднимается большая часть публики. Администрация перепугана: откуда-то взялись мегафоны, которыми стараются заглушить голос Дзюбы, голоса и выкрики из зала...

    Начиная с 30-х годов, со времен страшных сталинских репрессий, люди выучились молчать, и выступление Дзюбы было подобно разорвавшейся бомбе. Но это выступление не вызвало в народе широкого резонанса. О нем говорила интеллигенция, говорила с глубоким уважением, но больше шепотом и оглядываясь.

    Еще до происшедшего в кинотеатре «Украина» Дзюба стал в литературных кругах заметной фигурой благодаря ряду блистательных и смелых литературных статей. Прочтя первую из них, Некрасов захотел поскорее познакомиться с Иваном Михайловичем, искал его в Крыму, где тот лечился, но они как-то разминулись. Знакомство в конце концов состоялось уже в Киеве, и зародившаяся взаимная симпатия вскоре перешла в дружбу продолжавшуюся в течение многих лет.

    У Некрасова она была похожа на страстную влюбленность, и вот тогда-то и состоялось чаепитие, с которого я начала свой рассказ.

    Надо сказать, что если все мы радостно пялили на Дзюбу глаза, то у него самого вид был далеко не восторженный. По своему характеру человек очень скромный, он выглядел растерянным, казалось, ему хочется провалиться сквозь землю. Общий энтузиазм, шум вокруг его персоны вызывал у него буквально физические страдания.

    Некрасов и Дзюба остались верпы своей дружбе до самой эмиграции Вики в Париж, хотя во многом они были тогда не согласны друг с другом — в частности, как я слышала, Дзюба считал Викин отъезд необдуманным поступком.

    Пишу об этой дружбе хотя бы потому, что в ней особенно ярко проявился характер Виктора Платоновича. Он сам рассказывал мне, рассказывал мне это и один из присутствовавших на заседании парткома, па котором Некрасов был исключен из партии, что, когда к Виктору Платоновичу обратились с вопросом, порвал ли он наконец со своим бывшим другом Дзюбой, Вика ответил: «Почему «бывшим»? Дзюба арестован, но ведь следствие еще не закончено. Никто не доказал мне его вины. Я продолжаю гордиться нашей дружбой».

    Когда Дзюба был освобожден из тюрьмы, Некрасов первым из друзей в тот же день пришел к нему домой.

    Существует, кажется, французская пословица: чтобы сочувствовать другому в горе, нужно быть человеком, но чтобы сорадоваться в радости — нужно быть ангелом. Конечно, определение «ангел» никак не подходит к Виктору Некрасову, но сорадоваться он умел. Когда вернулись из своей первой северной поездки художники Ада Рыбачук и Владимир Мельниченко и привезли замечательные работы, официальная «общественность» Киева приняла более чем холодно (хотя поездка на Север как-то не укладывалась в понятие «творческой командировки», ибо это был подвиг). Но как восторженно восприняли их творчество, их жизнестойкость Некрасов и Волынский! Кстати, как художников их оценили не только они — их работами восхищался и Рокуэлл Кент.

    Аду и Володю, как скоро запросто стали мы все их называть, Некрасов и Волынский называли не иначе как «наши дети», говорили о них, писали, гордились ими и просто очень их полюбили. Только люди сами очень талантливые так могут радоваться таланту других, как радовался Некрасов каждой новой работе Рыбачук и Мельниченко.


    * * *

    А сейчас другое приходит на память. Другой рисунок в мозаике памяти.

    Пасмурный день. В комнате темновато, или мне это только кажется — при взгляде на потемневшее лицо Некрасова. Он только что прочел мне письмо маршала Еременко о фильме «Солдаты» — экранизации повести «В окопах Сталинграда». Фильм был замечательный. Вика, сам в прошлом актер и театральный художник, принимал самое активное участие в постановке. Даже снимался в массовке в качестве одного из пленных фрицев. В этом фильме сыграл одну из своих первых ролей в кино Иннокентий Смоктуновский. Успех у фильма был большой. Правда, показывали его не часто. Последний, седьмой, раз я его видела в каком-то маленьком кинотеатре на Подоле. И вот оценка Еременко. Не помню, куда было адресовано его письмо, кажется, в газету «Красная звезда», а быть может, я ошибаюсь. Письмо резкое, холодное и злое. Еременко пишет, что если в дальнейшем у нас будут такие же пацифистские фильмы, то будущую войну мы наверняка проиграем.

    У Вики потемнело лицо, черными кажутся тонкие губы и холодные злые глаза. Он с раздражением и горечью говорит:
    — Маршал уверен, что самый замечательный офицер тот, кто слепо выполняет приказы любого вышестоящего командира. Знал бы он, что я как офицер считаю воинской доблестью умение командира, которому доверены жизни многих людей, умение обойти глупый приказ. Выполнить воинский долг — это не значит погубить сотни жизней. Солдаты ведь, между прочим, тоже живые люди. Знал бы он мое мнение, не то еще написал...


    * * *

    Человеколюбие... Любовь к ближнему. Понятия давно стали истертыми пятаками. Сейчас модно говорить о милосердии. А Некрасов просто любил людей верил в них.

    Прототипом разведчика Чумака в «Окопах Сталинграда» был Иван Фищенко, Ванька Фищенко, как мы его называли. После войны Некрасов не поленился отыскать фронтового друга, с которого списал своего Чумака. Не только отыскал, но поселил у себя, потом с помощью Исаака Пятигорского пристроил Ивана в техникум — геологоразведывательный, если не ошибаюсь.

    Когда Иван переселился в общежитие, все свое свободное время проводил у Некрасова. Как-то Вика — у Ивана были каникулы — повез друга с собой в Москву. Нас, Некрасова, Владимира Борисовича Александрова и меня, пригласила Елена Усиевич. Она была переводчицей и другом Ванды Василевской. У Ванды Львовны гостила какая-то польская писательница, и ради них Усиевич устроила небольшой прием. За мной зашли Вика, Владимир Борисович и Иван, приодетый, приглаженный. И как же тактично, с каким достоинством, с каким, пусть скрытым, внутренним чувством гордости за своего приятеля представил Вика высокопоставленным дамам нашего Ивана! Быть может, этот эпизод — мелочь, а мне кажется, что нет. У Вики любовь к людям была активной альтернативой снобизму, высокомерию.

    Подобных эпизодов, свидетельницей которых я была, можно было бы привести еще очень много. Некрасов, с которым я познакомилась в 1947 году, и Некрасов в канун вынужденной эмиграции — во многом разные люди. Нельзя забывать, какой могучий и мутный вал официального порицания в течение многих лет наступал на него, что в конце концов перешло в прямое преследование и привело к катастрофе. Но об этом, вероятно, другие напишут лучше, чем я.

    Последние два года жизни Некрасова в Киеве.
    Я редко бывала у них вечерами. У Вики появились какие-то новые друзья, среди которых я чувствовала себя неуютно. Уже не было в живых ни Волынского, ни Пятигорского. Я больше заходила к ним днем, когда дома была только его жена. Мы говорили с Галей о каких-то пустяках, по глаза ее при этом были встревоженные, испуганные...

    А Вика зачастил ко мне тоже днем. Приходил мрачный, к сожалению, не всегда трезвый. Как-то просидел больше часа, не проронив ни слова, молча поднялся и ушел. Однажды я попробовала его «развлечь», но он так посмотрел на меня, что я замолчала на полуфразе. В другой раз сказал:
    — Пойдем...
    Я не знала, куда он зовет меня, но пошла. Он повел меня на Байково кладбище, к нашим мамам. Так было еще дважды. И все больше молча.

    Когда он уезжал из Киева, уезжал навсегда, я прилетела из Ленинграда с глупым, случайным опозданием всего на сутки. Женя Гриднева передала мне от него привет. Я пошла на кладбище. На могиле у моей мамы лежал роскошный букет уже увядших цветов. От мамы я пошла к Зинаиде Николаевне. На ее могиле лежал точно такой же букет. И я поняла, что он попрощался.

    А вот я никогда не положу цветов на его могилу. До Парижа далеко...

    Киев, 1989.

  • 2014—2018 © Интернет-проект «Сайт памяти Виктора Некрасова»
    При полном или частичном использовании материалов
    ссылка на www.nekrassov-viktor.com обязательна.
    © Viсtor Kondyrev Фотоматериалы для проекта любезно переданы
    В. Л. Кондыревым.                                                                                                                                                                                                                               
    Flag Counter