ГлавнаяСофья МотовиловаВиктор КондыревБлагодарностиКонтакты
`


Биография
Адреса
Хроника жизни
Семья
Произведения
Библиография
1941—1945
Бабий Яр
«Турист
с тросточкой»
Дом Турбиных
«Радио Свобода»
Письма
Документы
Фотографии
Рисунки
Экранизации
Инсценировки
Аудио
Воспоминания
Круг друзей ВПН:
именной указатель
Похороны ВПН
Могила ВПН
Могилы близких
Память
Стихи о ВПН
Статьи о ВПН
Фильмы о ВПН
ВПН в изобр.
искусстве
ВПН с улыбкой
Баннеры

Произведения Виктора Некрасова

Пять лет без Галича

Очерк

«Новое Русское Cлово», 28 ноября 1982 г.





Александр Галич, Виктор Некрасов, Ангелина Галич, Мила Кондырева, Париж, осень 1976.
Фотография Виктора Кондырева


Последний раз, когда я видел Сашу Галича, он лежал на полу, большой, грузный, с раскинутыми руками, а над ним, то ли на полке, то ли на каком-то стенде, его убийца — сверхсовершенный радиоприемник, о котором Саша мечтал всю жизнь. Потом появились полицейские. Они с трудом подняли его и, перекинувшись несколькими фразами полушепотом, унесли. Перед уходом сняли с его груди крестик и отдали мне. А через несколько дней мы его хоронили на русском кладбище Сент-Женевьев-де-Буа.
Незадолго до этого нашего печального расставания были мы вместе в дождливой, осенней Венеции на знаменитой "Биеннале", столь разгневавшей тогда Москву. Советский Союз демонстративно отказался участвовать в ней, поскольку советским людям дышать одним воздухом, пусть даже венецинским, с отщепенцами-клеветниками не пристало.
Саша выступал тогда и пел, но был какой-то грустный и усталый. Мне запомнился он после одного из своих выступлений. Мы попрощались (думал ли я, что в последний раз?), и он пошел вдоль тихого, туманного канала, тяжелой походкой, опираясь на палку, ссутулившийся, совсем не такой, каким был только что на сцене. И подумал тогда: "Да, время-то идет, идет, не молодеем..."
И вспомнился он мне в тот вечер (да и сейчас вспоминается) таким, каким мы привыкли его видеть в Москве, на дому у кого-нибудь из друзей, несколько пополневшим, но как всегда красивым, немножко даже слишком, в белом свитере под всегда модным пиджаком.
"Ну, с чего же начнем?"
И все умолкнут, задвигают стульями, поудобнее устроятся на диванах, креслах, разных там пуфчиках, а то и просто на полу.
Саша задумается, жене кинет: "Не перебивай только, пожалуйста, не подсказывай", посмотрит куда-то в окно, вдаль, переберет струны... "Начнем, пожалуй..." И начнет.
Это были замечательные вечера. Все чувствовали себя причастными к чему-то серьезному, настоящему и невольно начинало почему-то казаться, что при всем при том, а вот может у нас существовать такой Саша Галич, Александр Аркадьевич, член Союза писателей, и может он выступать здесь и не только здесь, среди друзей, но вот приглашали и пел в Новосибирске, в Академгородке... Значит все-таки что-то можно... И об этом "можно" или "не всегда и не везде", или "зависит от", или "не радуйтесь, не радуйтесь, еще не вечер..." говорили потом, разливая по рюмкам и стаканам водку, вино, коньяк, перебивая друг друга и все же радуясь или печалясь, каждый по своему, что вечер еще не пришел...
Но вечер есть вечер, и он пришел...
И на первом после пришедшего все-таки "того" вечера — парижском вечере я тоже был. Народу собралось много, очень много, и зале, и толпящегося в вестибюле, и я кого-то устраивал, пропускал и сам оказался без билета и пролез как-то зайцем ("Забавно, — подумал, — на Сашу, и зайцем..."), и устроившись потом где-то, не помню уже где, почувствовал, что волнуюсь. А когда на эстраду поднялся очень немолодой человек и оказалось, что это сын Петра Аркадьевича Столыпина, того самого, убитого в моем Киеве, в год моего рождения Столыпина, мне совсем не по себе стало. Вот объявит он сейчас о выступлении известного поэта и барда А. А. Галича, а поймут ли его, советского поэта и барда? Поймут ли его люди, — а их большинство в зале, — никогда в глаза не видевшие живого вертухая, а то и просто милиционера, не понимающие, что такое "порученец" и почему "коньячку принял полкило", и где это Абакан, куда плывут облака?
Кое-кто понял, кое-кто нет, но хлопали много, вызывали на "бис" и, как говорится, концерт прошел с успехом, но после него, когда мы обнимали и поздравляли Сашу, отделаться от какого-то странного чувства было трудно.
Я сказал "странное", но это не то слово, и касается оно не только Галича, а всех нас, пишущих здесь, на Западе.
Я живу здесь уже девятый год, многого до сих пор еще не понял, но одно понял со всей четкостью — аудитория наша осталась там, дома. Для нее мы и пишем. Может быть, в мое "мы" не входят все живущие и пишущие здесь, во Франции, в Америке, в Израиле русские писатели, но мое поколение это ощущает и понимает. А мы с Галичем одного поколения. И ему, Галичу, в этом отношении было еще сложнее. Ему нужен был не только читатель, но и слушатель, зритель. И как бы хорошо и проникновенно он ни пел, как бы хорошо ни переводили текст его песен, в зале перед ним — чужестранцы. Пусть в Иерусалиме их меньше, чем в Палермо или Венеции, но проблемы-то у них свои, и пьют там не ста граммами или полкило, а маленькими глотками свое кьянти или вермут, и облака у них плывут не в Абакан, а в какую-то неведомую нам, непонятную даль.
Галич писал не только стихи, но и прозу. Совсем недавно, я перечитал с неменьшим увлечением и волнением, чем в первый раз, его "Генеральную репетицию", рассказ о несостоявшейся премьере его пьесы "Матросская тишина", которой театр "Современник" должен был открыться. И бывает же такое в жизни — через двадцать с лишним лет после описанных событий мне посчастливилось говорить об этой действительно прошедшей когда-то генеральной репетиции с людьми, из которых один был тогда на сцене, а другой в зрительном зале. Я навсегда запомню этот вечер в одном из монпарнасских кафе.
Конечно же, пьеса сейчас не так уж звучит, — много и разной воды с тех пор утекло, — но то, что тогда она била в самую точку, говорила о чем-то очень важном и существенном, была бы достойнейшим началом для молодого, ищущего и что-то утверждающего театра — нет никакого сомнения. Но этого не случилось. Пьесу запретили. Да, запретили и зритель ее так и не увидел, а в историю русского театра она все-таки вошла, и прочно вошла. И в первую очередь самим фактом той "генеральной репетиции" и всеми ее участниками, от актеров до двух простуженных комитетских дам и многое решившего своей репликой Товстоногова. И последующим рассказом об этой последней репетиции Галича.
Обо всем этом мы и говорили в тот вечер, в монпарнасском кафе. Когда-нибудь, в другой раз, я вернусь к этой теме, к страшной, железной логике происшедшего.
... Пять лет как нет с нами Галича. И это очень чувствуется. Не хватает нам его песен, гитары, таланта, всего его облика, горько-печальной усмешки, его умения видеть, замечать, слышать, подслушивать то, что мы не слышим, мимо чего проходим, пробегаем вечно замотанные, куда-то спешащие, озабоченные, а то, чего греха таить, к чему-то и безразличные.
Иной раз, глядя на Сашу, такого красивого, элегантного, в красивом пиджаке, мы думали: хорошо ему, такому умному, талантливому, разъезжающему по всему миру со своей гитарой и песнями, будящему, если не во всех, то в нас, во всяком случае, что-то хорошее, полузабытое, а то и полупроклятое, хорошо ему... А вот не так уж и хорошо ему было, умному и талантливому, может быть, именно потому, что умному и талантливому не всегда и не везде хорошо.



  • Виктор Некрасов «Саша Галич», «Александр Галич»

  • Виктор Некрасов «Александр Галич (7-я годовщина)»


  • 2014—2018 © Международный интернет-проект «Сайт памяти Виктора Некрасова»
    При полном или частичном использовании материалов ссылка на
    www.nekrassov-viktor.com обязательна.
    © Viсtor Kondyrev Фотоматериалы для проекта любезно переданы В. Л. Кондыревым.                                                                                                                                                                                                                                                               
    Flag Counter