Главная Софья Мотовилова Виктор Кондырев Александр Немец Благодарности Контакты


Биография
Адреса
Хроника жизни
Семья
Произведения
Библиография
1941—1945
Бабий Яр
«Турист с тросточкой»
Дом Турбиных
«Радио Свобода»
Письма
Документы
Фотографии
Рисунки
Экранизации
Инсценировки
Аудио
Видеоканал
Воспоминания
Круг друзей ВПН: именной указатель
Похороны ВПН
Могила ВПН
Могилы близких
Память
Стихи о ВПН
Статьи о ВПН
Фильмы о ВПН
ВПН в изобр. искусстве
ВПН с улыбкой
Баннеры


Произведения Виктора Некрасова

Василий Шукшин
(Десятилетие со дня смерти)

«Новое Русское Cлово», 13 ноября 1984 г.


Виктор Некрасов на «Радио Свобода»
читает статью «Василий Шукшин»
(Десятилетие со дня смерти),
2 октября 1984 г.



Десять лет тому назад, 2 октября 1974 года, умер один из самых талантливых людей, которых я когда-либо знал — Василий Шукшин — писатель, режиссер, актер. В чем он был талантливее — в писательстве, режиссуре, актерстве — не знаю. Все, к чему он прикасался, начинало жить. И житъ по-настоящему. Он был изумительно, пронзительно правдив — и в книгах, и в фильмах, и в жизни...
В первом томе "Избранных произведений" с первой страницы на нас глядит немолодой уже человек, с невеселыми под крутыми дугами бровей глазами, с тремя морщинами на лбу, с жилками на висках, резкими складками у рта, плотно сжатыми губами. Усталый человек... Когда снято, не знаю. Очевидно, в последние годы. Тогда я его уже не знал, или почти не знал. Знал я его молодым, когда ему не было и тридцати. Все было впереди... Марлен Хуциев закончил свой второй фильм "Два Федора" и привез его сдавать в Киев, в министерство. Нужна была помощь, и я был приглашен (тогда я еще что-то значил) эту помощь оказать.
А через несколько дней Марлен праздновал свой день рождения в гостинице "Украина".
Картину приняли с минимальными потерями, все были веселы, поздравляли именинника, потешались над кинематографическим начальством, наливали еще по одной, а так как в номере нечем уже было дышать, выходили на лестницу покурить. Там-то, на лестнице, я, и столкнулся с Васей, молодым, статным парнем в гимнастерке и сапогах. Был он, скажем так, чуть более, чем навеселе. А потому разговорчив.
Поразила меня тогда в нем какая-то напористость, бьющая, через край, и в то же время какая-то застенчивая искренность.
Он и по фильму мне понравился (смотрел я его дважды) — замкнутый, грубоватый и трогательный, неразговорчивый, а тут вдруг разговорился. Что-то его мучило и в то же время радовало, и чего-то ему не хватало, чего-то он не находил. Курил сигарету за сигаретой, сплевывал поминутно табак и глаза вдруг начинали сиять, ходили желваки... Эта встреча врезалась в память. Второй встречи не помню, очевидно, у Марлена дома, в Москве. Вася влюбился в Марлена, как влюбляются ученики в наставников, дневал и ночевал у него, приглянулся жене, теще, помогал по хозяйству, чинил табуретки, стулья. Там, в Москве, мы и сдружились.
Вася был застенчив, краснел, как девушка. Я не встречал больше в жизни человека, который так заливался бы краской, моментально, до ушей. Был ли он красив? Мне кажется, да. Простой деревенской красотой: открытое лицо, серьезный, внимательный взгляд — глаза глубоко посаженные, всегда ясные, — крепкая шея и вообще весь какой-то ладный, в туго подпоясанной гимнастерке, галифе, сапогах. Похожий на своих будущих героев — лихих шоферюг с алтайского тракта.
Пытлив был невероятно. Всем интересовался и все искал правду. И очень стеснялся своей не шибкой, как он говорил, культуры. Почему-то запомнился мне один из вечеров, когда после некоего возлияния, он погрузился в кресло и стал читать Библию. Это было у моих друзей, которые его тоже полюбили, но, будучи немного культуртрегерами, подсовывали ему нужные книги — пусть читает.
Его невозможно было оторвать от Библии, даже приглашениями к столу.
— Да... Вот это книга, будь оно неладно... Книжище...
И потом, сидя все же за столом, повторял и повторял:
— Ну и книга... Железо! — и смотрел куда-то поверх нас.
Вряд ли кто-нибудь из нас тогда думал, глядя на него, с головой окунувшегося в книгу книг, что лет через десяток его собственные книги будут нарасхват, а я буду читать и перечитывать его рассказы в такой далекой от его Алтая Франции.
Потом мы долго не виделись. Встретились в Киеве. Он приехал туда, очевидно, на какую-то кинопробу.
Он малость повзрослел, окреп внутренне, но в то же время был какой-то встревоженный, чего-то все не договаривал и вдруг прорвало его. Мялся, мялся и бухнул.
— Повесть я написал, Платоныч... Ругать не будешь?
Вот это да! Где-то, когда-то признался он мне, что "к этому самому, к писанию тянет..." "Ну, давай, тянись", — сказал я что-то в этом роде и тут же забыл. Актер он был хороший, во втором фильме уже снялся, и все мы его видели актером. И вот, пожалуйста, повесть.
— О чем же она, твоя повесть?
— О жизни, о чем?
— Какой же?
— Деревенской, какой же...
— Где же она, повесть-то?
— Здесь, в портфеле, — он повернулся к портфелю и вытащил оттуда нечто толстое и растрепанное. Я взял в руки.
— Не многовато ли для начала?
— А, Бог его знает. Такая уж написалась.
— Ну, а дальше что?
Он, как обычно, залился краской.
— "Октябрь" вот берет, товарищ Кочетов...
— Что!??
— Он мне уже и прописку в Москве устроил. Под эту повесть.
— Ты спятил...
Он еще пуще покраснел.
Я вскочил:
— Забрать! Немедленно забрать!
Без лишней скромности скажу — это был знаменательный день для русской литературы. И самая большая моя заслуга в ее истории. Клянусь!
Повесть я Васе не вернул. Отправил в "Новый мир" А. С. Берзер, от нее все зависело в этом журнале. Повесть она прочла, увидела, что парень кое-что может, но для печати не взяла (кажется, это были "Любавины"), попросила, если есть, принести рассказы. Вася принес. Ася прочла и тут же дала в номер. Так родился писатель Шукшин.
А Кочетов, говорят, лютовал, велел отменять прописку, но было уже поздно — в паспорте стоял штамп.
И стал Вася писателем. И режиссером. О нем стали писать, стали спорить. Многие считали его. "почвенником" русофилом, антнинтеллигентом. Подозревали и в самом страшном грехе — антисемитизме. Нет, ничего этого в нем не было. Была любовь к деревне, к ее укладу, патриархальности. Себя самого считал вроде предателем, изменником, — променял, мол, деревню на город. И казнился. И... постепенно становился горожанином.
Последний раз по-настоящему мы виделись не помню уже в каком году. Сидели в кафе "Марс" на улице Горького, я пил коньяк, а он кофе. Он был в зените своей славы. Но оставался таким же, для меня во всяком случае. Выглядел плохо.
— Ты поймешь меня, Платоныч, не можешь не понять, — говорил он. печально. — Пить не пью, а веселее не стал... Что-то отрезал я в себе. Точно руку или ногу. Лишился чего-то. Даже не чего-то, а точно знаю, чего. Людей лишился, своих людей. Общества, если хочешь. Ну, есть у меня жена, хорошая, люблю ее. И детей люблю. А вот поговорить... Не в ЦДЛ же, не в ВТО... Бывало, зайдешь в забегаловку... И такое тебе расскажут, такое разрисуют. И лишен я теперь всего этого. Лишен тех самых, с кем у меня общий язык, Ванек и Петек, калымщиков. Не подсядешь же к ним трезвый, за стукача примут. А с ними мне просто и ясно. А Сергей Апполннарневич — грех мне на Герасимова роптать, многим я ему обязан — да разве мне с ним интересно выпить? Да ну их всех на фиг, всех этих киношников знатных, обрыдли. С одним Генкой Шпаликовым только и можно, — а ему тоже нельзя.
Он не жаловался на сложности в работе, а они были, не выходило что-то с "Разиным", его заветной мечтой, снимался в каких-то ненужных картинах. Играл хорошо, но картины были ненужные. Об этом не говорил. Его съедала человеческая тоска. И ложь окружавшая.
— Поверь, Платоныч, я не лучше других. Самый что ни на есть обыкновенный человек. Со всеми там минусами. Грешен, что и говорить. Но одного не переношу — вранья. А все врут. Все! Только Ася наша, Берзер, Анна Самойловна дорогая, не врет. Да, может, ты... А остальные все врут, делают вид, пыжатся. Коммунизм, мол, строим, светлое будущее... Где оно, это будущее? И прошлое, и настоящее вчистую пропили, а они про будущее... Тошнит, Платоныч, ух как тошнит...
Грустный это был разговор, последний наш разговор по душам. .
Потом он снимался у Герасимова, получил за это даже премию, потом в "Освобождении", в лысом парике изображал Конева... Зачем? И тут же делал замечательные фильмы: "Печки-лавочки", "Странные люди", "Калину красную", свою лебединую песню.
Виделись мы с ним потом мимоходом один только раз. Он читал свои рассказы в Доме литератора. Потом где-то в проходе, около раздевалки, столкнулись нос к носу. Он вроде бы обрадовался. Стиснул в объятиях, так что хрустнуло во мне что-то... Больше я его не видел.
О смерти его узнал уже в Париже.
Сейчас Шукшин стал вроде классиком. Издается, переиздается, шукшинские чтения, улицы и пароходы его имени. О том, что ему было при жизни трудно, никто и не вспоминает. А было ему трудно. Поэтому и из жизни ушел таким еще молодым. Заела его жизнь ложью своей, заела.



  • Виктор Некрасов «Вася Шукшин»

  • Виктор Некрасов «Дайте волю, волю вольную! (В. Шукшин)»

  • Переписка Виктора Некрасова и Василия Шукшина (1960—1962)


  • 2014—2021 © Международный интернет-проект «Сайт памяти Виктора Некрасова»
    При полном или частичном использовании материалов ссылка на
    www.nekrassov-viktor.com обязательна.
    © Viсtor Kondyrev Фотоматериалы для проекта любезно переданы В. Л. Кондыревым.
    Система Orphus
    Flag Counter
    de1d9bb9564040af2fda69f8d36d3a17